Онлайн чтение книги История о покупке одноклассницы раз в неделю Story About Buying My Classmate Once A Week
2 - 8 То, что делает Мияги, которая мне не подруга

Мы поиграли с Мияги в друзей, зашли к ней домой и поцеловались.

Это всё, что произошло вчера, а пятитысячная купюра, которую она мне вручила, теперь лежала в копилке. Пять тысяч иен — плата за поцелуй. И для такой платы это было слишком много.

Мне они были не нужны.

После поцелуя я несколько раз повторила это, но Мияги не отступила. Всученные силой пять тысяч сделали копилку едва ощутимо тяжелее, и сегодня я пришла к ней домой, так толком и не выспавшись.

Проще говоря, из-за недосыпа голова соображала туго.

Я не то чтобы проваливалась в сон, но веки налились свинцом, поэтому я прилегла на кровать Мияги. Стоило закрыть глаза, как вдруг ощутила её запах, который обычно меня не беспокоил; сонливость тут же как рукой сняло.

До чего же это раздражало.

Причин, по которым я не могла уснуть, было много.

Разговоры о них всё равно не помогли бы избавиться от дефицита сна, поэтому я не стала перечислять их одну за другой, но если обобщить — во всём была виновата Мияги. Даже сейчас, когда мы сделали перерыв в занятиях, я не могла вздремнуть из-за неё. Хозяйки комнаты рядом не было, так что и жаловаться было некому; я просто перевернулась на другой бок.

Мияги сейчас наверняка была на кухне: наливала газировку и ячменный чай в пустые стаканы.

С тех пор как я обмолвилась, что не люблю газировку, она упорно продолжала подавать мне только ячменный чай. Она ни разу не спрашивала, не хочу ли я чего-нибудь другого или какие напитки мне нравятся. Мы вместе уже больше года, так что могла бы проявить и побольше интереса, но, с другой стороны, я и сама никогда не спрашивала её о подобном, так что мы были квиты.

Я крепко зажмурилась и прислушалась — послышались шаги в коридоре.

Вскоре раздался звук открываемой двери, и до моих ушей долетел голос Мияги, в котором слышалось явное недовольство.

— Сэндай-сан, не спи.

— Я не сплю, — ответила я, не освобождая её кровать. Послышался резкий стук — видимо, она поставила стаканы на стол.

— Но глаза-то у тебя закрыты.

— У нас перерыв, так что я имею право их не открывать.

Я повернулась на бок в сторону её голоса и свернулась калачиком.

— Сэндай-сан, вставай давай.

Голос прозвучал неожиданно близко, и я почувствовала мягкое прикосновение к щеке.

Открыв глаза, я увидела Мияги, сидящую перед кроватью.

Как и вчера, Мияги, твердившая, что мы не можем стать друзьями, легкомысленно касалась меня.

Вечно она не в духе и ведет себя как вздумается.

Вчера Мияги, видимо, осталась чем-то недовольна и попыталась уйти, бросив меня. И это при том, что я подстраивалась под её «игру в друзей» и старалась не портить ей настроение. Я до сих пор не понимала, что сделала не так.

Раньше она уже говорила, что мы не друзья, но на этот раз заявила, что мы ими и не станем, а в довершение назвала всё это «тошнотворным».

Это, конечно, бесило.

И то, что сама она, казалось, ничуть об этом не беспокоилась, бесило ещё больше. Впрочем, то, что слово «друзья» нам совершенно не подходило — чистая правда.

Если бы меня спросили «почему?», я бы затруднилась ответить.

Воздух между нами, дистанция — казалось, всё было каким-то неправильным.

Слово «друзья» кажется самым близким и одновременно самым далеким, оно никак не вписывается в наши отношения. Этот кусочек пазла, который кажется то слишком маленьким, то слишком большим, так и не нашел своего места.

— Мы ещё не закончили со сборником задач, — тихо произнесла Мияги, и её рука со щеки скользнула к моей шее. Прежде чем я успела сказать, что мне щекотно, её ладонь замерла над ключицей и слегка надавила.

— Продолжай без меня.

— Там есть моменты, которых я не понимаю.

Хотя она сама завела разговор о задачах, Мияги продолжала смотреть на меня, не двигаясь. Сборник, над которым нужно было работать, лежал на столе у неё за спиной. Она смотрела совсем не в ту сторону.

Если бы мы не встретились в книжном магазине, мы бы не то что не подружились — мы бы даже не заговорили. Думаю, мы бы просто доучились до выпускного, так никогда и не коснувшись друг друга.

Мы изначально не были типами людей, которые становятся друзьями. И все же я думала, что если наши отношения с ней сведутся к дружбе, это будет лучшим исходом, но теперь кажется, что возможности для такого финала больше нет.

Я положила свою руку поверх руки Мияги, лежавшей на моей ключице.

— Что? — спросила она низким голосом и попыталась отстраниться, но я крепко сжала её руку.

— Твоё сердце сейчас бьётся быстрее?

— ...Сейчас?

— Да, именно сейчас.

— ...Сейчас нет, но…

— Но?

— А ты, Сэндай-сан? У тебя сердце бьётся чаще?

— Пожалуй, нет.

Когда она рядом, я это осознаю, но сейчас сердце не колотится так сильно, чтобы казаться громким. К слову говоря, у меня нет желания гулять по городу, держась с Мияги за руки. Но место рядом с такой Мияги стало моим, и это не вызывает у меня ни недовольства, ни дискомфорта.

Я выпустила руку Мияги и коснулась кончиками пальцев её губ.

— Ты и сегодня собираешься целоваться?

На мой тихий вопрос последовал такой же тихий ответ:

— ...А что, нельзя об этом думать?

— Ну, кто знает.

«Это правильно».

«Это неправильно».

Было бы славно, если бы всё можно было разделить на эти две категории, но в мире есть вещи, не поддающиеся классификации. И в наших отношениях с Мияги таких вещей было подавляющее большинство.

Ответы, окрашенные в смешанные цвета, которые невозможно аккуратно разложить по полочкам, были слишком зыбкими и нестабильными. Казалось, попытайся я насильно их рассортировать, и они сломаются и исчезнут — и это было страшно. В таком случае лучше оставить всё как есть, чем пытаться подобрать категорию. К тому же, Мияги всё равно бы не послушалась меня, даже если бы я ответила: «Думать об этом нельзя».

— Мияги. Я объясню тебе непонятные места в сборнике задач.

Я приподнялась и перевела взгляд на стол.

Если я объясню, как решать задачи, которые Мияги не понимает, мы закончим сегодняшнюю учебу подготовкой к новому семестру.

С этими мыслями я собралась встать с кровати, но Мияги опередила меня, поднялась и что-то достала из стола.

— На, держи, — буркнула она и попыталась всучить мне пятитысячную купюру.

Похоже, продолжение задач её больше не интересовало. Я осталась сидеть на кровати, глядя на неё.

— Мне не нужно.

— Возьми.

— Ты ведь думаешь, что достаточно просто дать денег.

— Не думаю, что я ошибаюсь.

Слова Мияги были из тех, что «одновременно верны и нет», — те самые, что не поддаются классификации.

Эти пять тысяч иен были необходимы, чтобы связывать нас, но на летних каникулах в них не было нужды. Я и так получала пять тысяч под видом платы за репетиторство, так что всё, что сверх того, было явным перебором.

— Если хочешь что-то приказать — приказывай. В последнее время я не так уж много тебя учу, так что давай считать, что в оплату репетитора уже включено право на приказы.

Прозвучит самоуверенно, если я скажу, что с ней стало меньше хлопот, но Мияги явно стала реже говорить «я не понимаю».  В новом семестре её оценки должны улучшиться.

— Это разные вещи. Возьми, — с невозмутимым видом Мияги положила купюру мне на колени.

Эти пять тысяч отличались от тех, что были до летних каникул.

Судя по ходу разговора, они были того же рода, что и вчерашние.

То, что стояло за приказом, скорее всего, было поцелуем, а за обычный поцелуй мне не нужны были деньги. Мне было бы спокойнее, если бы это считалось частью обязанностей репетитора. Эти пять тысяч, выплачиваемые с таким усердием, превращали нечто пустяковое в нечто значительное.

— Я же сказала, не надо, — твердо повторила я, и взгляд Мияги дрогнул.

Заметив в её глазах тревогу, я тяжело выдохнула.

Наверное, она просто не хотела получить отказ после того, как зашла так далеко.

Я сложила купюру вчетверо и на время положила её на кровать.

— Ладно, я возьму, так что приказывай.

Когда я произнесла это ровным голосом, лицо Мияги просветлело от облегчения.

Всё равно она не потребует ничего особенного.

Хотя она и отдает приказы с важным видом, в Мияги есть какая-то трусость.

— Ну тогда, — начала она, словно подготавливая почву, и пристально посмотрела на меня. А спустя мгновение произнесла приказ, который я слышала уже много раз: — Не двигайся.

Я так и знала.

Всё, что должно было произойти дальше, было предсказуемо.

— Мияги, — позвала я, глядя на неё.

Хотя время близилось к вечеру, свет из окна был всё ещё ярким.

Было ясно, что солнце всё ещё палит город почти с полуденным жаром.

— Не хочешь зашторить окна?

Открыты шторы или закрыты — это была мелочь; вряд ли кто-то стал бы пристально разглядывать комнату в многоквартирном доме. Но сегодня такие пустяки меня беспокоили.

— Помолчи, — недовольно бросила Мияги. Она задернула шторы и включила свет в комнате на один уровень ярче. Затем она встала передо мной, пока я использовала кровать вместо стула.

Мне волей-неволей пришлось смотреть на неё снизу вверх. Рука Мияги коснулась моих волос. Она погладила мои распущенные пряди, а затем с неуверенным видом приблизила свои губы к моим.

Вот этого я в ней и не понимала.

В прошлый раз она потянулась ко мне так естественно, а сегодня в её движениях сквозила нерешительность. Насильно вручила пять тысяч, подготовилась к поцелую, но ведет себя так нерешительно, словно целуется впервые — это странно.

— Закрой глаза, — грубо велела она, видя, что я наблюдаю за её колебаниями, словно за бродячей кошкой, которая мнётся у порога.

Когда я всё же не подчинилась, Мияги накрыла мои глаза ладонью. Светлая комната вмиг погрузилась во тьму, и я почувствовала мягкое прикосновение к губам.

Всё как вчера.

Её чуть суховатые губы едва коснулись моих и тут же отстранились вместе с рукой, закрывавшей мне обзор.

Поцелуй длился мгновение; в памяти осталось лишь нежное ощущение, похожее на заварной крем в профитролях. Мы целовались с Мияги уже несколько раз, но она всегда ограничивалась простыми касаниями. Точнее, когда я пыталась сделать что-то большее, она сопротивлялась. В прошлый раз она даже укусила меня. И при этом она всегда смотрела на меня так, будто ей чего-то не хватает. Вот как сейчас.

— Мияги, — я позвала её и потянулась к ней, но прежде чем успела коснуться, получила новый приказ.

— Просто сиди так.

С этими словами Мияги опустилась на кровать рядом со мной. Но я бы и без всяких приказов никуда не сбежала.

— Сидеть-то я буду, но что ты собираешься делать?

Ответа на вопрос не последовало, но вместо него я почувствовала её руку на своем бедре.

Зря я надела шорты.

Почувствовав скольжение пальцев по коже, я пожалела, что не выбрала другую одежду.

Рука, плавно скользившая по телу, не казалась наполненной глубоким смыслом. Это было похоже на сухие, почти медицинские прикосновения врача к пациенту. И всё же моё внимание невольно сосредоточилось на этом месте.

Нечто среднее между «неприятно» и «щекотно».

Так мой мозг распознавал ощущения от её руки.

Её ладонь спускалась от бедра к колену.

Я перехватила руку Мияги, которая продолжала бесцеремонно меня трогать.

— Я ведь сказала: не двигайся, — раздался её голос, лишенный эмоций. Она сбросила мою руку.

— Мне щекотно, я не могу.

Когда я озвучила причину неповиновения, Мияги нахмурилась.

Она недовольно посмотрела на меня, а затем погладила моё колено.

Всё-таки ощущение было таким, что не скажешь однозначно — противно это или щекотно, поэтому я схватила Мияги за запястье. Ей это явно не понравилось: она высвободилась и резко сократила дистанцию между нами. В результате я ощутила её губы прежде, чем успела закрыть глаза.

Её рука вцепилась в мою тазовую кость.

По телу пробежала дрожь; я закрыла глаза, и ощущение её прижатых губ стало четче. В месте нашего соприкосновения стало так горячо, будто мы вот-вот расплавимся, и мне захотелось отбросить всякое благоразумие.

Оставив в стороне вопрос о том, хороши такие приказы или плохи, я не имела ничего против самих поцелуев. Разве что мне казалось, что принимать поцелуи — не совсем моё.

Когда меня целуют, мне хочется касаться Мияги ещё больше, чем когда я целую сама, и от этого возникает чувство, будто я совершаю что-то предосудительное. Удовольствие то же самое, но на душе становится как-то неспокойно.

Я крепко сжала руку Мияги, и она отстранилась. Когда я потянулась следом за её лицом, она закрыла мой рот ладонью.

— Сэндай-сан, не смей делать что вздумается.

Я с усилием отодрала её руку и спросила:

— Можно один вопрос?

— Нет.

— Почему ты так хочешь целоваться? — я задала вопрос, проигнорировав её мгновенный отказ.

— Я же сказала «нет», — прозвучал её низкий голос. Она явно не собиралась отвечать, но после небольшой паузы добавила совсем тихо, будто это и так было очевидно: — Если не хочешь, могла бы просто убежать.

— Я не могу, ты ведь приказываешь.

— Значит, ты не хочешь?

— А ты как думаешь?

— Сэндай-сан, ты ведь сама говорила, что нельзя отвечать вопросом на вопрос, — она припомнила мне мои же слова.

— Ладно, вот тебе ответ. Попробуй поцеловать меня без всяких приказов.

— Хочешь, чтобы я сама проверила и нашла ответ?

— Именно.

Я знала.

В такие моменты Мияги обязательно идет на попятную.

Поэтому она не станет целовать меня просто так.

— Приготовь что-нибудь на ужин, — предсказуемо пробормотала она, переводя тему.

Какая же она трусиха, хотя и знает ответ.

В тот день, когда я готовила французские тосты, я не убежала от её поцелуя — это и был ответ. Я не была против поцелуев с Мияги.

— А как же поцелуй?

— Я проголодалась.

— По-моему, для ужина рановато.

Я попыталась поймать Мияги, продолжавшую увиливать от темы, но она вскочила, спасаясь от меня бегством.

— Да какая разница, что рано, — отрезала она и вышла из комнаты. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти на кухню вслед за ней. Я заглянула в холодильник, чтобы подчиниться её требованию.

— Тут только яйца, — крикнула я Мияги, сидевшей за барной стойкой.

— Ну, не пусто же, и ладно.

— Слушай, Мияги, а чем ты вообще питаешься каждый день?

— Тем же, что даю тебе по вечерам.

— ...Ну да, логично.

В те редкие разы, когда я заглядывала в её холодильник раньше, там почти не было продуктов, и вряд ли это было случайностью. Когда я оставалась у неё на ужин, она подавала полуфабрикаты, замороженную еду или что-то, не требующее усилий. К тому же Мияги совершенно не умела готовить. Да и желания учиться у неё не было.

В её рационе проглядывал не самый здоровый образ жизни, но до сих пор я ни разу не видела Мияги приболевшей. Не знаю, сохранит ли она здоровье и дальше, но это не то дело, в которое мне стоило вмешиваться. Я была не против иногда готовить, но Мияги редко просила об этом так, как сегодня.

Учитывая содержимое холодильника и то, что в прошлом я уже делала тамагояки, я выбираю омурайс из не слишком богатого репертуара.

Я поставила сковороду на огонь и налила масла.

Хотелось бы добавить начинку, но чего нет, того нет. Пришлось просто обжаривать рис с кетчупом.

Я приготовила омлет на остатках сливочного масла, которое мы использовали для тостов, и выложила его поверх риса. Правда, омлет я, видимо, передержала: даже когда я надрезала его ножом, яйцо не пожелало аппетитно вытекать.

В животе всё равно перемешается, сойдет и так.

— Готово, — позвала я Мияги, наблюдавшую за мной через стойку, и принесла тарелки с ложками.

Для ужина действительно было рановато, но я села рядом с ней. Наши «Приятного аппетита» прозвучали одновременно, и комнату наполнил стук ложек о тарелки. Съев пару ложек, а затем и примерно треть порции, я посмотрела на соседку.

— У тебя дома всегда никого нет. А когда родители возвращаются? — спросила я об одном из давно интересовавших меня моментов, стараясь не звучать слишком навязчиво.

— Ещё не пришли, — последовал тихий и какой-то уклончивый ответ.

Раз она не говорила об этом раньше, значит, не хотела, чтобы её расспрашивали. Я просто ответила «Ясно» и закрыла тему.

Если она не хочет отвечать, я не стану настаивать.

Просто мне на мгновение захотелось узнать, когда заканчивается то время, когда Мияги кажется, будто кто-то прячется в ночной темноте, в которой она остается одна.

Я зачерпнула ложкой свой неудавшийся омурайс.

Я и не надеялась, что моё мимолетное любопытство будет удовлетворено.

Посмотрев, как Мияги молча ест, я отправила ложку в рот.

◇◇◇

В этом году летние каникулы кажутся короче, чем в прошлом.

Примерно половину недели — три дня — я провожу в комнате Мияги. Думаю, причина в этом.

Год назад я и представить не могла, что буду проводить с Мияги больше времени, чем с Уминой и остальными. Я никак не могла предвидеть будущее, в котором нарушу наше обещание «не встречаться в выходные», данное в первый же мой визит сюда.

Я закрыла учебник и произнесла фразу, ставшую нашим негласным сигналом:

— Передохнём?

— Угу, — коротко бросила Мияги и встала.

С того дня, когда я готовила омурайс, прошло почти две недели, и мы, словно велосипед с отказавшими тормозами, продолжаем совершать поступки, совсем не похожие на дружеские.

— Вот, — Мияги задернула шторы и протянула мне пятитысячную купюру.

Это не та вещь, которую мне хотелось бы принимать, но незаметно для нас это стало частью правил. Я приняла деньги со словами «Спасибо».

Мы не можем стать друзьями.

То, что мы сходили в кино и были вынуждены это признать, пошло нам не на пользу. Тот факт, что мы превратились друг для друга в нечто непонятное, что нельзя назвать друзьями, стало индульгенцией для физической близости.

Даже если в этой комнате у нас прибавилось занятий, правило учиться на каникулах никуда не делось. Нам по-прежнему нужен был предлог «репетиторства», чтобы перекрыть обещание не встречаться в выходные, поэтому учебу мы не бросали.

Мы не занимаемся этим каждый раз.

Дни, без перерывов, — это дни, когда мы этого не делаем.

Дни, с перерывом, — это дни, когда мы это делаем.

Мы не договаривались об этом официально, но всё сложилось именно так, и кто-то из нас подает условный сигнал.

Я спрятала пять тысяч в кошелек и присела на кровать. Обычное место Мияги — рядом со мной, и сегодня она, как ни в чем не бывало, уселась сбоку.

Даже если это «недружеские поступки», ничего особенного мы не делаем. Всё заканчивается простыми поцелуями и мимолетными касаниями тела, будто она изучает анатомический скелет. Причем инициатива всегда исходит от Мияги; она запретила мне проявлять активность, так что с моей стороны действий нет.

Действительно, ничего такого.

Хотя приходить в эту комнату в шортах я перестала.

— Сэндай-сан, повернись ко мне, — она легонько потянула меня за руку, а когда я посмотрела на неё, добавила: — И закрой глаза.

У меня не было причин сопротивляться, так что я послушно подчинилась.

Мир погрузился во тьму на несколько секунд.

К губам прикоснулось нечто мягкое и тут же исчезло.

Время ожидания поцелуя было длиннее самого поцелуя. Когда я открыла глаза, раздался её недовольный голос: «Я не разрешала открывать», — и последовал ещё один поцелуй.

Прикосновения губ стали чем-то само собой разумеющимся, но я до сих пор не знала причины, по которой Мияги так жаждала их.

— Посиди немного с закрытыми глазами, — сказала она и принялась осыпать меня поцелуями, словно котенок или щенок во время игры.

Чем приятнее мне было ощущать тепло её губ, тем сильнее становилось чувство, что я делаю что-то нехорошее. Я не стремилась к кристально чистым отношениям, но мысли о пятитысячной купюре в кошельке нагоняли на душу тоску.

И всё же эти поцелуи приносили удовольствие, и я схватила Мияги за руку.

Она отстранилась, я открыла глаза.

Я потянула её за руку к себе, пытаясь поцеловать в ответ, но она отвернулась. Однако, когда я всё же прижалась губами к её щеке, она пнула меня ногой.

— Я сколько раз говорила: не делай ничего лишнего. И глаза открывать тоже нельзя было.

— Разве?

— Да! — отрезала Мияги, гневно сверкнув глазами.

Право приказывать принадлежало ей, а не мне.

— Мне всё равно. Какая разница? — легко бросила я, отпустив её руку.

Мне претило брать эти пять тысяч, поэтому я не могла вечно и во всем покорно подчиняться её приказам. Я уже несколько раз нарушала правила, за что и удостаивалась этого взгляда.

— Большая, — услышала я ответ, но голос не звучал по-настоящему сердитым.

Наверное, даже такие перепалки входили в понятие «перерыва».

Это было просто продолжением способа убить время.

Думаю, дни, когда мы не делаем перерыв, существуют потому, что Мияги тоже чувствует вину.

Всё это — только на время летних каникул.

Всё закончится на следующей неделе.

И каникулы, и наши занятия.

Когда начнется новый семестр, должны начаться такие же будни, как и в первом семестре.

Сейчас мы ведем себя странно только потому, что времени слишком много. Мы просто не знаем, как ещё двум людям, которые не являются друзьями, коротать долгие часы, если заниматься только учебой.

— Сэндай-сан, ты ведь совсем не раскаиваешься, — пробормотала Мияги, глядя на меня.

— Раскаиваюсь.

— Лгунья. Подожди немного.

Мияги встала и открыла шкаф.

Пошуршав там, она что-то вытащила и повернулась ко мне.

— Я сейчас подойду, а ты повернись спиной.

В руках у Мияги был галстук, и я сразу поняла, что сейчас будет. Знакомый галстук от школьной формы в её руках явно не собирались использовать по прямому назначению.

— Ты что, в школу собралась? — спросила я, не поворачиваясь.

— Я не хожу в школу без дела, и использовать это буду не я, а ты, Сэндай-сан.

— Такой приказ, значит, допустим?

До каникул пять тысяч иен были платой за моё послеурочное время и право Мияги отдавать приказы. Но в те купюры, что она стала давать после похода в кино, вкладывался иной смысл. За приказом следовали поцелуи или прикосновения к телу, и я думала, что сегодня она воспользуется своим правом именно для этого.

— Что значит «такой»?

— Связать меня галстуком.

— Приказ есть приказ, неважно какой. Если понимаешь, что я буду делать — живо поворачивайся спиной.

Мияги вернулась к кровати и хлопнула меня по плечу.

— Не собираешься пересмотреть способы использования?

— Если галстук не нравится, в следующий раз могу веревку подготовить.

— Спасибо, обойдусь.

Содержание приказов не было строго оговорено.

Мне не хотелось быть связанной, но я послушно села на кровать спиной к Мияги и завела руки назад. Я взяла деньги, так что глупо было идти на попятную сейчас. К тому же, если я продолжу сопротивляться, она ведь и правда притащит веревку. Как ни прискорбно, но у Мияги иногда есть какая-то непонятная решительность.

Быть связанной специально подготовленной веревкой — это уже не смешно. Не хочу, чтобы начиналась какая-то подозрительная игра. И ещё неприятнее то, что Мияги, похоже, сделает это без колебаний.

— Могла бы и не заходить так далеко, — заметила я, пока Мияги обматывала галстук вокруг моих запястий.

— Потому что тебе нельзя доверять, Сэндай-сан.

Вместе с этими словами я почувствовала, как галстук на запястьях туго затянулся. Но Мияги не сказала ни «всё», ни «повернись».

Я сама повернулась к ней, не дожидаясь команды.

— Я ещё не разрешала поворачиваться, — монотонно произнесла она, встала и открыла комод. Достав тонкое полотенце, она встала передо мной.

— Ещё что-то задумала?

— Лучше закрой глаза.

Вместо внятного объяснения полотенце в руках Мияги накрыло мой обзор. Веки рефлекторно опустились, и ткань плотно прижалась к глазам.

— Это уже явный перебор, не находишь?

Лишить меня свободы движений, чтобы я не делала ничего лишнего... С этой мыслью я не хотела соглашаться, но могла её понять.

Однако мне претит отдавать Мияги ещё и зрение.

— Если не сделать хотя бы так, ты не раскаешься, Сэндай-сан.

— Я раскаиваюсь.

 — Уже поздно, — отрезала Мияги и туго завязала полотенце у меня на глазах.

— Эй, слишком туго! — пожаловалась я, и узел чуть ослабили. Но открыть глаза я всё равно не могла — вокруг была лишь тьма.

Я ожидала, что она свяжет мне руки, но повязки на глазах не предвидела. Я гадала, входит ли это в рамки наших правил, но так и не пришла к какому-то выводу. Ясно было одно: придется смириться.

— Мияги, только не делай ничего странного.

Стоило мне это сказать, как из темноты раздался её голос:

— Я буду делать только то же самое, что и всегда.

Она говорила это с полной уверенностью, но подтвердить её слова я не могла. Лишившись зрения, я почувствовала себя беззащитной; я больше не могла доверять Мияги, которая должна была сидеть рядом.

— Можешь повернуться сюда.

Я повернулась на голос.

Естественно, я её не видела.

Из-за того, что я не видела того, что должна была видеть, у меня внезапно возникло чувство, будто я осталась в этой комнате совсем одна. Стало как-то не по себе, и я хотела было потянуться к ней, но галстук лишь впился в запястья — руки были скованы.

— Мияги.

Тишина.

Тьма поглотила летние каникулы, которые должны были быть посвящены только учебе, и саму Мияги, сидящую где-то рядом.

«Неужели ночи, которые она проводит в одиночестве, такие же темные?» — подумала я о чем-то совершенно постороннем, и тут почувствовала тепло её ладони на своей шее.

Поняв, что она всё-таки рядом, я ощутила смутное облегчение.

В непроглядной тьме по шее поползло чужое тепло.

Рука, в которой не чувствовалось никакого скрытого умысла, деловито спустилась к ключице.

Я думала, она сделает что-то необычное, но, как она и обещала, Мияги собиралась делать «то же самое». Несмотря на связанные руки и повязку на глазах, её действия не изменились. Наверное, она касалась меня точно так же, как всегда.

Но мне это совсем не казалось обычным.

Просто потому, что я ничего не видела.

Наверное, в этом была причина.

Мне казалось, что её рука, которая должна была быть привычной, шевелится по моей коже, словно высасывая тепло. Прикосновение, которое только что сменило тревогу на покой, теперь рождало во мне нечто третье. Это медленно ползущее тепло вызывало такую щекотку, что мне нестерпимо хотелось оттолкнуть её руку, но галстук мешал мне пошевелиться.

— Мияги, ты извращенка.

Я медленно и долго выдохнула, пытаясь унять жар, ползущий по коже.

Связать руки, закрыть глаза...

Делать такое с бывшей одноклассницей — Мияги, думаю, маньячка. Она уже связывала мне руки один раз, но нынешняя ситуация казалась куда более извращенной.

— Молчи, — послышался неприветливый голос, и рука замерла на моей ключице.

— Если хочешь, чтобы я молчала — говори сама.

— Не хочу, — отрезала Мияги.

Какая же она жадина.

От разговора от неё бы не убыло, могла бы хоть немного пошевелить языком. Когда она молчит, мне становится не по себе.

Но Мияги хранила молчание.

Она продолжала водить рукой по моему телу.

Я чувствовала её тепло сквозь ткань одежды.

Рука легла чуть ниже ключицы, в районе сердца.

Если не считать аморальности самого факта оплаты поцелуев через приказы, Мияги вела себя вполне пристойно. Поцелуи были лишь лёгкими касаниями, и к телу она прикасалась так, будто просто гладила поверхность. Это всегда длилось недолго — настолько, что порой казалось, что пяти тысяч это не стоит.

Я думала, что и сегодня всё будет так же.

Но Мияги не останавливалась.

Она коснулась моей щеки — кажется, губами.

Рука, лежавшая на сердце, зашевелилась и погладила плечо. Жар, ощутимый кожей щеки, исчез, и теперь я почувствовала теплое дыхание у себя на шее.

А следом в шею уткнулось что-то мягкое.

Раз, другой, третий.

Она целовала меня с едва слышным звуком, и всё моё внимание сосредоточилось на этом месте. Это не было «приятно» в обычном смысле; скорее, это напоминало прикосновения одуванчикового пуха, от которых становилось нестерпимо щекотно. То место, которого касалась Мияги, притягивало все мысли и начинало пылать. Казалось, со мной делают что-то особенное, и от этого становилось не по себе.

Из-за того, что глаза были завязаны полотенцем и я была насильно лишена света, чувства обострились до предела.

Любое ощущение казалось в разы сильнее обычного, и то, что я раньше принимала как должное, теперь становилось невыносимым.

Я не могла оттолкнуть её, поэтому воспользовалась единственным, что осталось свободным — голосом.

— Эй, Мияги...

Она явно не собиралась отвечать, её губы не покидали мою шею.

Тогда я пнула её туда, где должны были быть её ноги. Поцелуи тут же прекратились.

— Больно вообще-то, — преувеличенно громко возмутилась Мияги.

— Ты долго ещё собираешься это делать?

— Я не обязана отвечать.

Вместе с грубым ответом я снова почувствовала тепло на шее.

По размеру и мягкости я поняла, что это её ладонь.

Кончики пальцев погладили под подбородком, зашевелились, будто выискивая пульс.

Мне хотелось увидеть, с каким лицом она всё это вытворяет.

Когда она касается меня, у Мияги порой бывает странное выражение лица. В последнее время это случалось реже, но мне было любопытно, не смотрит ли она так и сейчас.

Хотя, с другой стороны, где-то в глубине души мне совсем не хотелось этого видеть.

Я уже начала думать, что отсутствие зрения — это, может, и к лучшему, но тут же пожалела об этой мысли.

Губы Мияги коснулись моей щеки, рука погладила ухо и мягко скользнула дальше.

Её губы и руки снова начали беспокоить меня куда больше, чем выражение её лица.

Прикосновения казались бессмысленными, но и рука, и губы вызывали теперь ещё большую щекотку. Я попыталась пошевелить связанными запястьями, чтобы остановить её, но ткань держала крепко. Рука Мияги продолжала двигаться, словно испытывая моё самообладание.

От шеи к плечу.

Погладив руку, она скользнула к боку.

Рука, ползущая по телу, опустилась к бедру и продолжила касаться меня через ткань.

Нечто среднее между «противно» и «щекотно».

Раньше ощущения от её рук всегда были такими. Но незаметно для меня в этот промежуток между двумя чувствами попыталось втиснуться нечто третье, чего там быть не должно, и я резко сказала Мияги:

— Хватит, перестань.

Это было уже за гранью.

Пусть её движения и казались механическими, я понимала, что нельзя позволять ей продолжать в том же духе. Однако Мияги, похоже, и не думала останавливаться.

— С тебя уже хватит. Ты что, забыла? Я просила не делать ничего странного.

— Это не «странное». Я делаю то же самое, что и всегда.

— Это странно.

— Нет.

Мияги стояла на своем.

С тем, что она делала «то же самое», поспорить было сложно. Просто наши определения «странного» разошлись. Впрочем, я не собиралась пускаться в дискуссии о терминах, да и озвучить истинную причину своей просьбы я бы ни за что не смогла.

— Ладно. А если я скажу, что это нарушение правил, так понятнее?

После этого вопроса рука Мияги замерла.

— Но я же тебя не раздеваю. Просто трогаю.

— Всё равно это нарушение. Если продолжишь, я не на шутку рассержусь.

Правила заключались не только в том, чтобы не снимать одежду.

У нас был уговор: никакого насилия и никакого секса.

Я подчиняюсь приказам, но я не продаю своё тело.

Поэтому всё, что сверх этого — нарушение.

— Ты и так уже сердишься.

— Если понимаешь это, то прекращай.

Я прекрасно знала, к чему в итоге ведут такие действия. Мияги наверняка тоже знала.

Мы обе понимали, что ждет в конце, и поэтому всегда старались туда не доходить. Я и сама с наступлением каникул слишком часто пренебрегала правилами — то раздевая её, то целуя, — но считала, что последний рубеж нужно оберегать.

— Ну, тогда на этом всё.

С этими словами Мияги схватила меня за плечи.

«Всё равно же трогаешь».

Прежде чем я успела возмутиться, я почувствовала мягкое касание на шее. Поняв, что это губы, я ощутила легкий укол зубов, но она тут же отстранилась. Впрочем, ни галстук, ни полотенце она не сняла. Я всё ещё была лишена свободы.

— Раз закончила, то развязывай.

— Повернись спиной.

Я подчинилась, и узел на запястьях ослаб.

— Остальное сама снимешь, — буркнула она, и я почувствовала, что она отошла.

Я сама стащила повязку и схватила со стола стакан с чаем. Усевшись поудобнее на кровати, я бросила упрек в спину Мияги, которая как раз убирала галстук в шкаф.

— Мияги — извращенка, озабоченная.

— Сэндай-сан, помолчи.

— Это Мияги виновата, что делает странные вещи

— Ничего я не делаю. Это ты у нас странная.

Мияги недовольно проворчала это и села за стол.

Я швырнула в неё полотенцем и провозгласила:

— Всё, больше ничего подобного.

— Подобного — это чего?

— Связываний и повязок на глаза.

— Опять ты правила на ходу выдумываешь.

— Это не правило, но запрещено.

— Раз не правило, значит, можно.

Не знаю, собирается ли она всерьез повторить это снова, но от мысли, что Мияги вполне может это сделать, у меня кружится голова.

Это не шутки.

Будет очень плохо, если подобное начнет повторяться снова и снова.

— Нельзя, — твердо отчеканила я и осушила стакан.

Летние каникулы скоро закончатся.

Оставшиеся дни должны пройти без происшествий — по крайней мере, я так планировала.

Хотя небольшие перерывы делать можно.