Глава 11.
СЭМ УОЛТОН БЫЛ ПРАВ. К тому времени, как Америкус исполнился месяц, люди начали терять интерес к младенцу, родившемуся в «Уол-Марте».
Сразу после выписки из больницы Новали продолжала получать письма, которые пересылали на адрес Сестры Хасбенд. Вдова из Далласа прислала приглашение на свадьбу своей дочери, а мальчик по имени Мо Денди — закладку для книг, сделанную из змеи. Ученики воскресной школы в Топике прислали двадцать долларов, а вьетнамская семья из Фейетвилла — десять. Девяностолетний индеец из племени квапо по имени Джонсон Медвежья Лапа прислал пакет с потрепанными комиксами и пятидолларовую купюру. В основном Новали получала письма со словами поддержки и молитвами за Америкус, но и они быстро сошли на нет.
Время от времени ей звонил какой-нибудь репортер из Талсы или Оклахома-Сити, а иногда звонили из других штатов — кто-то хотел узнать о ребенке по имени Америкус Нейшн. Однажды к двери подошли мужчина с женщиной и сказали Сестре Хасбенд, что приехали из Миднайт, штат Миссисипи, чтобы донести до Новали слово Божье, но Сестра ответила, что оно у нее уже есть, дала им экземпляр Книги Екклесиаста и отправила восвояси.
Местные жители с любопытством провожали ее взглядами, когда она шла по Мейн-стрит в библиотеку. Те, кто знал, кто она такая, показывали на нее тем, кто не знал. Когда к ним приезжали родственники из других городов, они везли их на улицу Сестры, чтобы те могли сфотографировать ее трейлер. Продавцы в магазине «ИГА», где она покупала детскую присыпку и вазелин, вежливо и тихо отсчитывали ей сдачу, но подмигивали друг другу поверх ее головы и отпускали шуточки про «Уол-Март», когда она выходила из магазина. Но она их не замечала, была слишком занята тем, что влюблялась в свою малышку... запоминала подушечки ее ножек и тонкие кудряшки на затылке... следила за изгибом ее губ, когда та сосала грудь... ощупывала ее бедра, обхватив одной рукой... прислушивалась к ее дыханию в ночной тишине.
Сестра решила баловать их с самого начала. Она подхватывала Америкус на руки, стоило той пискнуть, и кружила с ней по трейлеру под музыкальную шкатулку, которая играла «Мой смешной Валентин». Она вырезала из цветной бумаги звездочки и подвешивала их на ниточках над кроваткой, утверждая, что младенцы ориентируются по звездам.
Когда Новали пыталась помочь с посудой или пропылесосить пол, Сестра уводила ее на качели на крыльце и заставляла сидеть там. Каждый раз, когда Сестра ездила в город, она привозила Новали какой-нибудь особенный подарок: пластмассовую заколку в виде бабочки, крошечную Библию размером со спичечный коробок, пробник помады.
Первые несколько дней в трейлере Новали чувствовала себя скованно и немного стеснялась. Она старалась не наливать в чайник слишком много горячей воды и на ночь закрывала дверь в свою комнату. Она была вежлива, говорила «спасибо», «извините» и «пожалуйста» и всегда доедала все, что лежало у нее на тарелке, даже если Сестра подавала ей лимскую фасоль.
Но все изменилось, когда Новали наткнулась на газовую плиту. Она только уложила Америкус спать после двухчасового кормления, а потом бесшумно проскользнула по коридору в ванную, тихонько прикрыла за собой дверь и не стала включать свет, чтобы он не попадал в спальню сестры. Она шла босиком, нащупывая дорогу в темноте, не рассчитала расстояние и врезалась в тяжелую старую газовую плиту, ударившись голенью об один из острых выступов, нависающих над конфорками. Тишину разорвал жуткий звук кости, ударившейся о железо, после чего Новали взвыла от боли и упала на пол.
Сестра вскочила с кровати, бросилась в ванную и включила свет.
— Дорогая, что случилось?
Новали, баюкая ногу, раскачивалась взад-вперед, сидя на полу. Кожа на выступающей кости голени была рассечена — содрана до мяса.
— Боже мой. Давай чем-нибудь смажем. Я знаю, что тебе чертовски больно.
Новали прошипела сквозь стиснутые зубы: — Чертовски! — Сестра рылась в аптечке, разговаривая сама с собой и перебирая баночки и тюбики. Она нашла на верхней полке пузырек, который искала. Опустившись на колени, она крепко обхватила поврежденную ногу Новали одной рукой, откупорила мертиолат и вылила его на израненную плоть Новали.
— Вот дерьмо! — закричала Новали, колотя кулаками по полу. — Черт!
Внезапно она замерла с застывшим лицом, осознав, что сказала. — Сестра…я… — Ее голос затих.
Сестра с серьезным видом опустила ногу Новали на пол.
— Дорогуша. — Она говорила медленно, тщательно подбирая слова. — Ты не забыла добавить «пожалуйста»?
Сестра нахмурилась, потом прикрыла рот рукой, пытаясь скрыть улыбку, игравшую на ее губах. Она подавила первый порыв рассмеяться, проглотила смешок и расхохоталась так, что у нее перехватило дыхание и на глазах выступили слезы.
Новали, залившись краской, выдавила неуверенную улыбку, удерживая ее всего мгновение, пока не вырвался первый тонкий писк... и тогда все было кончено. Они смеялись, улюлюкали, визжали, их грудь вздымалась, когда они хватали ртом воздух, пока несколько минут спустя, все еще задыхаясь, они с трудом поднялись на ноги, затем прошлепали на кухню, сварили кофе и проговорили до рассвета.
Новали рассказала Сестре о Вилли Джеке и "Уол-Марте". Она рассказала ей и о маме Нелл, но не о старых вещах, об этом она умолчала. Она рассказала только о том, как пришла в больницу и сбежала с деньгами.
— Почти шестьсот долларов, — добавила Новали.
— Только представь себе, — сказала Сестра. — Незнакомые люди так беспокоились о тебе и о твоём драгоценном малыше, что прислали деньги. Разве это не удивительно?
— Я должна была догадаться, что она так поступит.
— Но это не отменяет того, что все эти люди поступили очень благородно, верно?
— Сестра, я давно хотела тебя спросить. Почему ты так вовремя появилась в больнице? Я имею в виду, как ты узнала?
— Дорогая, Господь сам подсказывает нам, что нужно делать.
Новали кивнула, как будто поняла, но на самом деле это было не так. Она вообще мало что понимала из того, что с ней происходило. Например, когда Сестра в тот первый день привела их с Америкус в трейлер. Сестра сказала ей, что если она доверится Господу, то всё наладится. Новали тогда тоже кивнула, хотя на самом деле не поверила.
Но в тот день мексиканская семья по фамилии Ортис из соседнего трейлера принесла самодельную кроватку из сосновых досок и несколько горячих тамале, завернутых в кукурузные листья. Отец не говорил по-английски, но улыбался, пока мать и три дочери по очереди держали Америкус на руках.
Дикси Маллинс, жившая через дорогу, принесла пеленки и распашонки, из которых выросла ее внучка. В задней комнате ее дома был салон красоты, но дела там шли не очень. Сестра говорила, что это потому, что во время работы Дикси разговаривала со своим покойным мужем.
Генри и Леона Уорнер, жившие через три дома от них, принесли арбуз, несколько пеленок и стерилизатор. Они согласились, что малышка очень красивая, но поспорили о цвете ее глаз. Генри сказал, что они васильково-голубые, а Леона настаивала, что они лазурные. Когда они ушли, сестра объяснила, что они жили в двухквартирном доме: Генри — в одной половине, Леона — в другой.
К закату у Новали и Америкус было все необходимое. Они поели, устроились и легли спать в своем новом доме.
«Может, сестра и права», — подумала Новали. Может, все и наладится, но она не представляла, как это произойдет. В маленькой свободной комнате в задней части трейлера едва помещались кровать Новали, детская кроватка и высокий комод для одежды, но сестра украсила ее новым покрывалом и занавесками из «Гудвилла», а также несколькими картинами в рамах, которые купила на блошином рынке к востоку от города. Новали беспокоилась о деньгах, которые сестра тратила на них с Америкус. Она понимала, что за работу в «Велкам Вог» платят немного, потому что чаще всего, когда сестра заходила в мэрию, чтобы узнать имена новых жителей города, их было не больше двух-трех.
Время от времени она работала в «ИГА», раздавая образцы колбасы, сыра или каких-нибудь новых крекеров, но это были долгие дни, когда ей приходилось часами стоять на ногах. Она никогда не жаловалась, но потом несколько дней принимала таблетки.
— Чтобы улучшить настроение, — говорила она. Новали надеялась, что, когда она устроится в «Уол-Март», у сестры будет достаточно денег, чтобы она могла отказаться от подработок.
Форни приходил каждый вечер, как только закрывал библиотеку. Он всегда стучал три раза, а потом ждал, пока Новали подойдет к двери, сколько бы раз она ни звала его: «Заходи».
Каждый раз он приносил с собой будильник и две книги, одну из которых — для Новали. Он приносил ей книги о монастырях. Он приносил книги о ковбоях. Книги об азартных играх, китах и молекулярной биологии. Она читала о планетах, джазе и мексиканской архитектуре... о полярных экспедициях, корриде и русской революции. Однажды он принес ей сборник эссе о любви, завернутый в коричневую бумагу. Она прочла книгу о пастухах, живущих вдоль реки Твид в Шотландии, и книгу под названием «Крысы, вши и история» — хронику об инфекционных заболеваниях и о том, как они изменили мир.
Новали начала читать все эти книги, большинство дочитала до конца, некоторые пролистала, от некоторых отказалась, но за Форни ей было не угнаться. Стопка книг у ее кровати доходила до самого окна.
Вторую книгу он приносил для Америкус. Он ставил ее в переноске на кухонный стол, а сам садился прямо перед ней. Протерев очки и налив себе стакан воды, он ставил будильник и начинал читать. Он читал ровно тридцать минут, каждый вечер — книгу другого автора. Он читал Шекспира, Платона, Фрейда, Ницше, Руссо и читал очень сосредоточенно. Время от времени он поглядывал на Америкус, чтобы понять, как она отреагировала на прочитанное.
Она никогда не дремала, не отвлекалась, а с самого начала внимательно слушала, полностью сосредоточившись на Форни.
Пока он читал, Сестра и Новали тихо сидели в другом конце комнаты.
Иногда Сестра кивала в ответ на то, что, по ее мнению, заслуживало внимания, или время от времени шептала «Аминь», когда слышала что-то, что казалось ей правдой. Когда Форни читал «Ромео и Джульетту», она так увлеклась, что расплакалась и взяла Новали за руку.
Когда прозвенел будильник, Форни закрывал книгу и по памяти повторял три ключевых отрывка из прочитанного, как бы намекая Америкус, что ее ждет контрольная.
После чтения Форни придумывал множество причин, чтобы поскорее уйти, но так и не уходил. Ему нравилось сидеть на веранде с Сестрой, чистить персики или лущить горох. Ему нравилось держать Америкус на руках, когда та засыпала, нравилось ощущать мягкость ее хлопкового платьица, чувствовать запах молока Новали, еще не выветрившийся из ее рта. Ему нравилось смотреть, как Новали улыбается в ответ на его слова, как она откидывает волосы с шеи и наклоняется, чтобы передать ему Америкус.
Визиты мистера Спрока были далеко не такими предсказуемыми, как визиты Форни. Иногда он приходил по утрам и приносил свежие помидоры или перцы со своего огорода. Иногда он приходил по вечерам, чтобы посидеть на веранде и выпить чаю. Он всегда приносил что-нибудь интересное: камень в форме кролика, картофелину, похожую на мужскую ягодицу. Он приносил павлиньи перья и иностранные монеты, наконечники стрел и старые открытки. Однажды он принес золотой зуб в бутылке, которую нашел в озере. Новали не знала, когда и где мистер Спрок и Сестра находили время побыть наедине, но иногда, читая молитву, она просила у Господа прощения за то, что снова прелюбодействовала.
Мистер Спрок часто приносил Новали семена и рассаду для ее сада, который уже начал расцветать. Ипомея, вьющееся растение высотой в фут, обвивала шпалеру, которую сделал для нее мистер Ортис. Все герани и анютины глазки, которые она получила в больнице, прекрасно прижились в этом уголке сада, как и белая гипсофила, алая мальва и фиолетовые эхинацеи, которые она посадила после возвращения домой.
На участке за трейлером она нашла несколько белых камней и обложила ими конский каштан, росший в центре двора. Насколько она могла судить, дерево не выросло, но с его ствола сошла мучнистая пленка — это, как она читала, было признаком того, что дерево идет на поправку. Книга по садоводству, которую Форни подарил ей на день рождения, уже порядком поистрепалась.
Сразу за трейлером она разбила небольшой огород, посадила картофель и лук-севок, а потом семена салата, которые ей дала Дикси. Она посадила спаржу для Сестры, которая утверждала, что если побеги приживутся, то будут расти всю жизнь. Иногда, по вечерам приходил мистер Спрок, чтобы принести новые семена или помочь прополоть огород, а потом оставался послушать, как Форни читает.
Мистер Ортис тоже приходил несколько раз, и в его присутствии Форни читал громче — возможно, надеясь, что так его будет лучше слышно. Потом, когда речь заходила о чтении, мистер Ортис высказывал свое мнение, всегда с энтузиазмом и всегда по-испански.
Иногда приходила Дикси с мороженым собственного приготовления. Форни крутил ручку мороженицы, и мороженое застывало, а потом они ели на крыльце, пока комары не загоняли их в дом. Дикси сама никогда не ела мороженое. Она говорила, что от него у нее начинается диарея. Новали считала, что она так старается только ради того, чтобы подержать Америкус пару часов.
Однажды Генри и Леона жарили рыбу на заднем дворе, но всю ночь спорили о том, как лучше укладывать малышку — на спинку или на животик. Четвертого июля девочки Ортис запускали фейерверки на улице, а все остальные собрались на крыльце у Сестры и пили лимонад. Миссис Ортис сшила для Америкус чепчик в красно-бело-синих цветах, и девочки поставили ее с флажком в руках, чтобы сфотографировать.
Новали иногда беспокоилась из-за того, что малышке уделяют слишком много внимания. Она думала, что слишком большая любовь может навредить. Но Америкус росла как на дрожжах. Она никогда не капризничала, когда вокруг было много людей. Ее можно было передавать из рук в руки, с плеча на плечо, и она не издавала ни звука. Она могла спать на плече у Форни, на коленях у Дикси или у Леоны. Она могла проснуться и увидеть улыбки сестер Ортис, станцевать вальс с Сестрой или почувствовать прикосновение руки мистера Спрока. Новали с трудом могла представить, что одно крошечное существо способно вызвать столько любви. И в этом была проблема: чем больше Новали любила ее, тем сильнее боялась ее потерять. Иногда страх накатывал на Новали так внезапно, что исчезал прежде, чем она успевала его осознать, — как обрывок какого-то воспоминания. Или же он медленно подступал к ней, сдавливал грудь, нарастал, пока сердце не начинало бешено колотиться. Иногда он был не таким настойчивым, просто смутное беспокойство, обрывок дурного сна, не дававший ей покоя. Но в худшие моменты он был настоящим... тенью, силуэтом, маячившим на краю света.
Это всегда происходило без предупреждения, без видимой причины — когда Америкус лежала в ванне, намыливая ее тонкие ручки и ножки, скользкие, как вареные спагетти... когда она погружалась в сон, лениво прикрывая глаза от света... когда ее рот растягивался в кривую букву «О»...когда ее рука сжималась в кулачок, а один крошечный пальчик подрагивал. А с появлением у Новали нового страха старые суеверия стали еще опаснее. Сны о запертых дверях могли предвещать круп или корь. Серые лошади или порванные шнурки на ботинках могли означать пневмонию или скарлатину. Две вороны на одном дереве могли предвещать полиомиелит. Или что-то похуже. Но самое страшное предзнаменование беды, ее заклятый враг под номером семь, заставляло ее бежать к Америкус, ощупывать в поисках шишек или жара, искать пятна или припухлости... проверять ее рот, сердце, легкие.
Семерка, любая семерка, была бичом, проклятием, несчастьем, но несколько недель назад, когда Америкус исполнилось семь дней от роду, Новали столкнулась с самой страшной семеркой из всех.
Ночь была полна крадущихся незнакомцев, утро — бешеных собак.
Каждый комар был разносчиком малярии, из каждой газовой горелки вырывались смертоносные пары. Лезвия ножей превратились в смертоносное оружие, легкий ветерок — в смертельную бурю.
Новали проверяла окна, охраняла двери, ходила взад-вперед по комнате. Она видела опасность в каждой проезжающей по улице машине, независимо от того, знала она водителя или нет. Несколько раз, когда она задремывала, ей снилось, что на них бежит Вилли Джек с жуткой ухмылкой на лице.
Она держала Америкус на руках с полуночи до полуночи. А когда все закончилось, когда опасность миновала, она задумалась о том, как они переживут седьмую неделю, седьмой месяц, седьмой год.
