Глава 12.
ВИЛЛИ ДЖЕК ПРИБЫЛ в тюрьму штата Нью-Мексико в понедельник, и к следующей пятнице у него уже было наложено шесть швов на прямую кишку, сломан нос, из левой ягодицы торчал кусок мяса размером с пятак, а на груди красовался синяк размером с летающую тарелку. Тюрьма обещала стать тяжелым местом для Вилли Джека.
Его быстро перевели из Санта-Розы. Он пробыл в окружной тюрьме всего девять дней до суда, который длился чуть больше часа, а вынесение приговора заняло менее трех минут. Ему предстояло провести четырнадцать месяцев в тюрьме, независимо от того, будет он хорошо себя вести или нет, но, с другой стороны, хорошее поведение никогда не было тем качеством, к которому стремился Вилли Джек.
Его тюремные неприятности начались рано. Нос был сломан в первый же день, когда охранники попытались запереть его в камере, и из-за этого инцидента он провел три дня в изоляции. Обглоданная ягодица и разорванная прямая кишка появились на вторую ночь, когда он был изнасилован двумя братьями по имени Джаббо и Сэмми, которые выкупили его у охранника в одиночной камере. Синяк на груди, казавшийся самой незначительной из его травм, на самом деле был самой серьезной. Выяснилось, что он не отдал свой шоколадный торт «Дьявольская еда» иссохшему коротышке по прозвищу Сладкоежка — странное имя для человека без зубов. К концу первой недели Вилли Джек четыре раза попадал в лазарет. Врач, которого заключенные прозвали доктором Стрейнджлавом, находил Вилли Джека невероятно привлекательным, что было совсем не на руку Вилли Джеку.
Доктор Стрейнджлав реагировал на сексуальное влечение физической болью, и его влечение к Вилли Джеку было очень сильным. Когда он вправлял ему сломанный нос, то набил его таким количеством ваты, что повредил мягкие ткани носовой перегородки. Обрабатывая рану на ягодице Вилли Джека, он добавил щепотку средства для прочистки труб в мазь, которой смазывал следы от зубов на мягкой, разорванной плоти. А когда он зашивал прямую кишку Вилли Джека, то изящно вывел его свое имя.
Сокамерником Вилли Джека был индеец навахо по прозвищу Черепаха, который не знал, сколько ему лет. Его глаза были похожи на белки всмятку, а кожа была такой тонкой, что Вилли Джек видел, как по венам, змеившимся по вискам старика, сочится кровь. Он был неразговорчив. На самом деле они не разговаривали до пятой ночи, той самой, когда у Вилли Джека остановилось сердце.
Он спал, когда это случилось, когда боль в груди перевернула его на спину и пригвоздила к матрасу, но именно тишина заставила Черепаху подойти к койке, тишина, которая заставила его вглядеться в лицо Вилли Джека.
— Это сердце. Оно не бьется, — сказал Черепаха. Его голос звучал мягко, а речь была неторопливой и спокойной, как у людей, которые разговаривают сами с собой о неисправных карбюраторах и барахлящих поршнях.
Вилли Джек попытался заговорить, беззвучно шевеля губами, чтобы попросить старика позвать на помощь, но боль в груди не давала ему издать ни звука.
— Оно не бьется, — повторил Черепаха.
Вилли Джек чувствовал, как в животе нарастает давление, а потом оно разливается под ребрами и в груди, в том месте, куда его ударил Сладкоежка.
— У моего деда однажды сердце перестало биться, — сказал Черепаха. — На три луны.
Задрав подбородок и оскалив зубы, Вилли Джек хватал ртом воздух, пытаясь вдохнуть.
— Чарли Уходящий сказал нам, что он не умер. Сказал, чтобы мы были терпеливы. И мы были терпеливы.
Руки Вилли Джека начали беспорядочно молотить по воздуху, пальцы хватали пустоту.
— Но ждать, пока сердце снова забьется, не так-то просто. — Слова Черепахи начали отдаляться, растворяясь в чем-то чернильно-черном и густом, окутавшем тело Вилли Джека.
Вилли Джек не помнил ни напевных звуков языка навахо, ни того, как Черепаха постукивал узловатыми пальцами по его груди. Но он помнил — правда, гораздо позже и всегда, когда ему не хотелось об этом думать, — голос Новали, тонкий и далекий, как эхо.
«Дай мне руку.»
Вилли Джек прищурился, пытаясь разглядеть что-то темное и мутное, разделявшее их.
«Чувствуешь?»
Он вспомнил, как она рассказывала ему о сердце.
"Разве ты не чувствуешь этот тихий стук... стук... стук?"
Она говорила о его сердце?
"Вот здесь, прямо здесь".
Или, может быть, она спрашивала его... может быть, она имела в виду...
«Там, где сердце».
И наконец он почувствовал приглушенный толчок в груди. А через несколько мгновений еще один...потом еще два...удары, выбивающиеся из ритма, спотыкающиеся, неуверенные, но все же попадающие в ритм, который отбивал Черепаха, в ритм, которому должно было следовать сердце Вилли Джека.
У Клэр Хадсон, тюремной библиотекарши, были грустные глаза, которые казались еще печальнее, когда она улыбалась. Широкая улыбка, которая нечасто появлялась на лице Клэр, могла вызвать у нее слезы, как будто улыбка была вызвана скорее болью, чем счастьем. Она была крупной женщиной, которой приходилось покупать колготки размера «королева» и туфли 45-го размера с двойной буквой «Е». Она носила темную одежду — жесткий серый габардин, темно-синюю саржу и черную серую саржу... мешковатые костюмы с высоким воротом, длинными рукавами и тугими воротничками. Клэр избегала вещей с кружевом, бантами и причудливыми пуговицами, у нее не было никаких украшений, даже часов. Она презирала все показное и позволяла себе только одну роскошь — пластыри. Клэр Хадсон носила пластыри в сумочке и карманах, в костюмах и халате. Она держала их на письменном столе, на приборной панели в машине, на прикроватной тумбочке, рядом с садовыми инструментами и в швейном наборе. Она приклеивала их в чайники, вазы и миски, в пакет с обедом, между страницами Библии и под подушку на кровати, носила их постоянно и в изобилии — от макушки до пяток. Она носила чистую одежду белого цвета с лечебными свойствами и использовала специальные размеры и формы для определенных участков своего тела... круглые пятна для шеи и лица, маленькие - для пальцев рук и ног.
Иногда она смешивала их, чтобы при необходимости создать защитную маску.
Она покрывала бородавки, родинки и вросшие волосы, прыщи, порезы и волдыри от лихорадки, ожоги, ссадины, заусеницы и укусы, экзему, псориаз, царапины и сыпь. Клэр провела всю свою жизнь, все шестьдесят один год, скрывая свои травмы от мира, пока не вскрыла самую болезненную рану из всех, нанесенную заключенному номер 875506: Вилли Джеку Пикенсу.
Она как раз наносила свежую мазь с лекарством "Юниор" на порез от бумаги на подушечке указательного пальца, когда впервые увидела Вилли Джека, когда он вошел в библиотеку вместе с бригадой, пришедшей убирать.
— Финни, — крикнула Клэр Вилли Джеку. Затем она потеряла сознание.
Её отнесли в лазарет, где доктор Стрейнджлав привёл её в чувство с помощью нюхательной соли, но перед этим заглянул под дюжину её пластырей и, к своему разочарованию, не обнаружил под ними ни воспалений, ни обезображивающих ран. К тому времени, как Клэр пришла в себя и вернулась в библиотеку, уборщики уже ушли. Но ей не потребовалось много времени, чтобы вернуть Вилли Джека.
Когда он вошёл в дверь, она снова назвала его Финни, на этот раз почти шёпотом. Вилли Джек на пару шагов приблизился к ней, затем остановился и с подозрением посмотрел на Клэр.
— Проходи, — сказала она, жестом приглашая его к своему столу. — Всё в порядке.
— Они сказали, что я должен вытереть здесь пролитую воду.
Не сводя глаз с лица Вилли Джека, Клэр недоверчиво покачала головой.
— Это просто невероятно, — сказала она. — Невероятно.
— Что?
Она взяла со стола фотографию в рамке, несколько секунд смотрела на нее, а затем протянула Вилли Джеку. На увеличенном снимке был изображен молодой человек, который стоял на сцене и играл на гитаре.
— Ты можешь в это поверить? — спросила Клэр.
Вилли Джек не был уверен, во что именно он должен поверить, но кивнул, когда она протянула ему еще одну фотографию. На ней тот же парень держал в одной руке кубок, а в другой – гитару.
— Этот снимок сделан на ярмарке штата. Ему было восемнадцать.
Вилли Джек видел, что фотографии старые, но не знал, может ли это быть подсказкой.
— Такое ощущение, что ты смотришь на своего двойника, правда? — сказала Клэр. И тогда Вилли Джек понял, во что он должен был поверить. Он и парень на фотографиях были похожи, как две капливоды.
— Да, — сказал он, возвращая фотографии Клэр.
— Кто это? — Мой сын, Финни.
— О. — Вилли Джек оглядел библиотеку. — Что вы пролили?
Взгляд Клэр скользнул с фотографий на лицо Вилли Джека, а затем снова вернулся к ним.
— Это видно по глазам. — Она коснулась пальцем лица на фотографии.
— И по губам тоже. Однажды, когда он играл в клубе в Тукумкари, одна девушка нарисовала его портрет на салфетке. Она подарила ему рисунок с запиской, в которой говорилось, что у него красивые губы. — Клэр грустно улыбнулась.
Вилли Джек облизнул губы кончиком языка. Кто-то однажды сказал ему, что влажные губы — это сексуально.
— Это его последняя фотография, — сказала Клэр, кивнув на ту, где был кубок.
— Он погиб два месяца спустя. Она посмотрела на Вилли Джека, словно ожидая, что он что-то скажет, но он промолчал. — Его сбил пьяный водитель, когда он возвращался домой из танцевального зала в Карлсбаде.
— Что ж, — сказал Вилли Джек, — очень жаль.
— Это случилось двадцать два года назад. Примерно в то время, когда ты родился, я думаю.
Клэр поставила обе фотографии обратно на стол. — Но я никак не могу привыкнуть к тому, как сильно ты похож на Финни. У вас даже телосложение одинаковое...примерно одного роста.
— А какого он был роста?
— Метр семьдесят пять.
Вилли Джек выпрямился во весь рост и даже чуть выше.
- Да. Примерно так.
Он ненавидел тюремные ботинки, которые были на нем. Единственное, чем он мог их набить, — это туалетной бумагой, но она все время вылезала из пятки.
— У него был такой приятный голос. Все так говорили.
Вилли Джек смотрел, как слеза скатилась по щеке Клэр Хадсон, растеклась по пластырю возле ее верхней губы, а потом упала на другой пластырь, приклеенный к запястью.
— Все это довольно странно, — сказал он. — Понимаете… я ведь тоже музыкант.
Клэр поднесла руку ко рту.
— Гитарист. — Вилли Джек кивнул, широким жестом подчеркивая всю иронию ситуации. — И… певец.
— Музыкант, — тихо сказала Клэр с благоговением в голосе.
— Ну, то есть я был музыкантом.
— Но…
— Учитывая, где я сейчас нахожусь, вряд ли я буду играть какую-нибудь музыку.
— О, но вы можете.
— Нет, моя гитара... — Вилли Джек замолчал, словно то, что он собирался сказать, было слишком болезненным.
— Что? Что это такое?
— Просто... ну, моя гитара. — Тут его голос дрогнул. — Я так по ней скучаю.
— Но ты можешь взять гитару с собой в камеру. Разве ты не знал?
— Нет, мэм.
— Просто скажи мне, где она, и я пришлю ее тебе.
— Ну, понимаете, случился пожар. Дом моей бабушки сгорел... — Он с трудом продолжил. — Я потерял все: дом, музыку. Все пропало. - Вилли Джек скорчил страдальческую гримасу, а потом постарался улыбнуться как можно шире.
— Но я рад, что вы рассказали мне о своем сыне. Теперь мы с вашим Финни почти как братья, правда?
Клэр Хадсон улыбнулась, и ее глаза снова наполнились слезами. И Вилли Джек понял, что получит гитару, может быть, даже тот «Мартин», который он видел на фотографиях, если тот уцелел. Он знал, что в тюрьме получит не только гитару, но и почти все, что захочет. И он оказался прав. На следующий день Клэр Хадсон принесла гитару Финни, «Мартин», и к вечеру Вилли Джек выучил три аккорда.
Неделю спустя он уже играл пару песен Джона Кугара Мелленкампа, а через три месяца написал песню под названием “The Beat of a Heart”, которая взлетела на вершину кантри-чартов и за три года разошлась тиражом более миллиона копий.
