Глава 7.
Форни сказал Новали, что если она опоздает на собственный день рождения, то он накормит ее рагу из кузнечиков. Она постаралась не опоздать. На самом деле она пришла в библиотеку на двадцать минут раньше. Но Форни так переживал из-за того, чтобы она пришла вовремя, что она решила: он будет так же расстроен из-за ее раннего прихода, как и из-за опоздания. Поэтому вместо того, чтобы войти в библиотеку, она села на скамейку у железных ворот и попыталась расчесать свои еще влажные волосы.
Новали пришла прямо с заправки на Ист-Мейн, где при любой возможности принимала душ и мыла голову. Несколько недель назад она обнаружила, что в душевых кабинках на заднем дворе заправки есть выход на улицу. Ей нужно было только быстро войти и выйти, пока ее не застукал менеджер или кто-то из дальнобойщиков. Пока что ей везло.
После душа она переоделась в новое платье из отдела для беременных в «Уолмарте». Хоть ей и не хотелось делать еще одну запись в чековой книжке, это был особый случай, к которому Форни готовился несколько недель.
Вскоре после их знакомства, во время ее третьего или четвертого визита в библиотеку, когда Форни узнал о ее дне рождения, он стал вести себя скрытно.
Новали видела, как он торопливо что-то строчил, всегда пряча от нее написанное, всегда под каким-нибудь благовидным предлогом. Однажды она увидела, как он что-то пишет на долларовой купюре, и он сказал, что предупреждает Министерство финансов о подделке. Затем с ловкостью секретного агента он поднес купюру к свету, согнул ее, чтобы проверить на прочность, и многозначительно кивнул, прежде чем засунуть ее поглубже в карман.
Примерно в то же время он начал задавать Новали странные вопросы о еде: что она думает о телятине, может ли она есть карри, нравится ли ей еда оранжевого цвета больше, чем красного. Когда он спросил, нравится ли ей запах эстрагона, она ответила, что вообще не любит рыбу. Форни так обрадовался этому ответу, что у него на глазах выступили слезы.
На самом деле она хотела сказать ему, что ее тошнит от вяленой говядины, тунца в родниковой воде и венских сосисок, что она больше никогда не будет есть ветчину с приправами и «Трит», что консервированный горошек и морковь «Стокли» на вкус такие же, как банки, в которых их продают, и что после почти двух месяцев на полуфабрикатах из «Уолмарта» домашняя еда из телятины, карри и даже эстрагона, оранжевого или красного, пришлась бы ей по вкусу.
От мыслей о еде у нее заурчало в животе. Она посмотрела на часы и, хотя до назначенного времени оставалось еще несколько минут, встала и отряхнула платье от складок. Только что зажглись уличные фонари, и их свет отбрасывал тени от раскидистых вечнозеленых деревьев на краю тротуара до букв, высеченных на каменных колоннах перед библиотекой.
Форни наблюдал за ней из окна за справочным отделом. Он наблюдал за ней с тех пор, как она села на скамейку.
Когда она прошла половину тротуара, он отошел от окна и направился в прихожую. Он попытался замедлить шаг, чтобы поравняться с ней, но открыл дверь еще до того, как она поднялась по лестнице.
Форни знал, что она собрала волосы в пучок и закрепила их серебряным гребнем, и знал, что на ней платье на тон темнее, чем цвет глицинии, но только когда он открыл дверь, то понял, что ее волосы пахнут жимолостью, а в сгущающихся сумерках зеленые искорки в ее глазах кажутся цвета ивовых ветвей ранней весной.
— Добрый вечер, — произнес он заученным тоном.
Новали с трудом верилось, что перед ней стоит Форни Халл. На нем не было вязаной шапочки, и она впервые видела его без нее. Его каштановые, почти черные волосы свободно падали на лоб. Он побрился, и его кожа казалась слишком гладкой и нежной для такого крупного мужчины.
На нем был странный костюм с длинным пальто и бархатным воротником.
Новали видела такие костюмы в кино и на старых фотографиях. Их носили богатые мужчины в блестящих цилиндрах, которые пили чай из фарфоровых чашек.
— Привет, Форни. Ты выглядишь просто замечательно.
— О. Я… э-э… ну… — Эту фразу он не репетировал.
— Я войду?
— Пожалуйста, — сказал он немного громче, чем хотел.
— Ты простудился?
Форни покачал головой: — Не думаю.
— У тебя будто насморк.
Он закрыл за ней дверь. — Ты тоже, — сказал он.
— У меня насморк?
— Нет! Я имею в виду, выглядишь хорошо. Ты тоже… выглядишь хорошо… тоже.
— Спасибо.
— Ну что ж, — сказал Форни, пытаясь вернуться к теме разговора. Внезапно, обеими руками, он сделал широкий, размашистый жест в сторону читального зала, жест, который он оттачивал перед зеркалом. — Сюда, пожалуйста.
Он шел немного позади нее, когда она двигалась по коридору, теперь уверенный, что все это было ошибкой, уверенный, что она подумает, что он сошел с ума, боясь, что она рассмеется, увидев это.
Но когда она переступила порог читального зала, когда увидела, что сделал Форни, она затаила дыхание и захлопала в ладоши, пораженная этим чудом.
Вся комната сверкала в свете свечей. Золотистый, мерцающий свет мерцал в каждом углу, на каждой поверхности. Свечи горели на столах, полках, шкафах и тележках. И везде, где были свечи, были розы, нежные чайные розы нежно-розовых и бледно-желтых оттенков — бутоны, пышные цветы, букеты роз в вазах и вазах. Свечи и розы толпились на кашпо и подставках, были расставлены на столах и подоконниках. Свечи мерцали на толстом мраморе и полированном дереве, отбрасывая рябь теней, танцующих на потолке и полу.
А в центре всего этого Форни приготовила стол для ужина в честь дня рождения Новали — круглый стол, покрытый дамасской тканью цвета слоновой кости, с хрустальными бокалами, белым фарфором и розовыми чайными розами в рубиново-красной вазе.
— О, Форни. Это так чудесно, — прошептала Новали. Затем она начала обходить комнату, восхищаясь всем, к чему прикасалась: хрупкой розовой вазой в форме китайского веера, парой серебряных подсвечников, украшенных бантами из лент, зеленой керамической чашей, расписанной ракушками, подсвечником из темного резного дерева.
Форни наблюдал, как она медленно ходит по комнате, свет свечи освещал ее лицо, когда она обводила контур подсвечника, а затем подносила ладонь к пламени, чувствуя его тепло. Найдя упавший желтый бутон розы, она вплела его в волосы. Форни не мог его увидеть, но он знал, что крошечный шрам в уголке ее рта в свете свечи был серебристо-белым.
— Мне кажется, мы в кино, Форни. Словно мы звезды. Бархатные занавески распахиваются, и вот мы, на экране, курим сигареты в серебряных мундштуках и… —
— У меня нет сигарет, но я могу сходить и купить.
— Нет, нам не нужны сигареты. Все идеально, как есть.
Новали взяла вазу, расписанную синими драконами.
— Откуда ты все это взял, Форни? Все эти вазы?
— Они принадлежали моей матери. Она держала цветы в каждой комнате.
— Мне трудно представить это место в качестве дома. Я имею в виду, оно такое большое.
— О, дом сильно изменился. Стены снесены. Двери замурованы. Изначально в этой комнате было три комнаты — гостиная, столовая и кабинет моего отца. Кухня находится там, а спальни — наверху.
— Ты из богатой семьи.
— Ну, мой дед был богат. И мой отец унаследовал от него всё. Да, наверное, мы были богаты. Давным-давно.
— Должно быть, здорово жить в библиотеке, иметь столько книг для чтения и…
Скрежет сверху заставил Новали поднять голову, взглянуть на потолок, но Форни не двинулся с места. Она могла бы подумать, что он этого не слышал, если бы он не сжал челюсть.
Внезапно он пересёк комнату, подошёл к столу и выдвинул стул.
— Давай присядем.
Новали последовала за ним к столу, а затем уселась на стул, который он для неё выдвинул. Она почувствовала себя неловко, когда он придвинул его к столу.
— Ты любишь вино? — спросил он.
— Ты имеешь в виду Моген Давид?
— Ну, что-то вроде того.
— Конечно.
Форни принес к столу полный графин и наполнил их бокалы, затем поднял свой и протянул его ей через стол.
Новали улыбнулась и сказала: — Не говори мне, что это не кино. — Затем она
взяла свой бокал и прикоснулась им к бокалу Форни.
— С днем рождения, Новали. С восемнадцатым днем рождения, — сказал Форни, в точности так, как он и репетировал.
Когда Новали сделала глоток вина, она постаралась не скривиться, но вздрогнула от напряжения.
— Оно слишком сухое для тебя? — спросил Форни.
— Что ты имеешь в виду?
— Оно… не сладкое.
— Сухое вино кислое, ты имеешь в виду?
— Я принесу тебе что-нибудь другое.
— Нет! Все чудесно. Я люблю сухое вино… всегда любила. — Она сделала вид, что делает еще один глоток из элегантного бокала, который так приятно лежал в ее руке.
Затем Форни потянулся под стол, достал пакет, завернутый в желтую бумагу, и передал его Новали.
— О, Форни…
— Открой, Новали.
Она начала разворачивать пакет, стараясь не порвать бумагу и не помять ленту. Внутри она обнаружила книгу в темном кожаном переплете с золотыми буквами на обложке: «Магия садовника и другие народные приметы».
— Какая красивая, — сказала она, проведя пальцами по названию. — И ты не представляешь, как сильно мне нужна магия.
— Может, ты найдешь способ спасти свой каштан.
— Это моя первая книга, Форни. И знаешь, что еще? Это мой первый праздник на мой день рождения. Вообще.
Форни откашлялся, чтобы произнести подготовленную речь, но два резких стука сверху заставили его забыть слова.
— Форни, ты…
— Пожалуй, поедим. — Он встал и направился к кухне.
— Я помогу?
— Нет. Ты почетный гость. Тебе нельзя на кухню, — сказал он, проходя через дверь и закрывая ее за собой.
Новали слышала кухонные звуки — скрежет ложки по металлу, звон стекла о стекло, но она не могла представить Форни за духовкой и конфорками, сковородками и крышками. Она видела, как он мечется между историей и вымыслом, но не между плитой и кухонной раковиной.
Когда он вернулся, неся поднос, он сказал: — Ужин подан, — пытаясь говорить с французским акцентом, как он и тренировался.
Форни поставил поднос на тележку рядом со столом, затем поставил миску перед Новали и одну у себя.
— Ваш суп, мадам.
— Я никогда раньше не видела апельсинового супа.
— Это апельсиново-миндальный биск, — сказал он, садясь.
Новали попробовала, чудесный ореховый вкус… терпкий, бархатисто-гладкий — но холодный.
— Форни, это просто великолепно.
Она знала, что, попробовав его, он смутится, что он остыл, но не могла представить, что в горячем виде он будет вкуснее.
Новали старалась не есть слишком быстро, по крайней мере, не быстрее, чем Форни, но он почти не ел. В основном он наблюдал за ней.
— Ты сам приготовил?
Форни кивнул.
— Как ты научился готовить?
— Просто читал об этом.
— Ты всему учишься по книгам?
Форни провел пальцем под жестким белым воротником своей рубашки.
— Я хочу получить этот рецепт.
— Ты любишь готовить?
— Ну, там, где я сейчас живу, у меня нет возможности готовить, но когда мой ребенок…родится… — Она не закончила говорить, не совсем понимая…как.
Внезапно Форни вскочил и бросился через комнату. Он обогнул стойку, пригнулся, а затем снова поднялся, держа в руке книгу.
— «Физиология вкуса, или Размышления о трансцендентальной гастрономии», — сказал он, возвращаясь через комнату. Он передал ее Новали.
— Это кулинарная книга?
— Ну, там есть рецепты, но это история, философия и…
Форни посмотрел на часы. — Ой-ой, пора. — Он взял суповые тарелки и помчался на кухню.
Новали тоже посмотрела на часы. Ей нужно было вернуться до девяти, иначе ей придётся провести ночь в парке. Она чувствовала себя Золушкой.
Она всё ещё рассматривала книгу, когда Форни вернулся с ещё одним подносом, на этот раз полным. Запах был так хорош, что у Новали закружилась голова.
— Это мусс из спаржи, — сказал он, обмакивая большую сервировочную ложку в дрожащую горку чего-то, что Новали показалось немного похожим на зелёный ванильный пудинг.
— А это что это такое?
— Турнедо Веллингтон.
— Они похожи на изысканные бисквиты.
— Пирожное с говядиной внутри.
— Говядина! — Ей пришлось бороться с собой, чтобы не схватить еду с подноса и не начать есть руками. К черту ножи и вилки!
— А это… — Форни взял небольшой серебряный кувшинчик, наполненный темно-коричневой жидкостью. — Это соус мадера. — Он положил турнедо на тарелку Новали, а затем полил его соусом. — И наконец, зеленый горошек со сливками.
— Единственное, что я узнала.
После того, как Форни наполнил их тарелки, он снова сел напротив Новали.
— Форни, я видела фотографии такой еды в журналах, но никогда не думала, что кто-то приготовит это для меня.
Он не мог представить, что сказать.
— Это самая прекрасный вечер в моей жизни.
Ничто из того, что он репетировал, сейчас не звучало бы правильно. Он никак не ожидал, что она скажет: «Самый прекрасный вечер».
Она только что разрезала говядину и увидела, как сок впитывается в тесто, когда над ними раздался ужасный грохот, сотрясший люстру и поднявший пыль. Форни застыл на месте, его взгляд был испуган, глаза полны недоверия. Затем он вскочил со стула, ударившись о стол при подъеме. Бокалы опрокинулись, а тарелка упала на пол.
— Форни!
— Оставайся здесь, Новали! — крикнул он, затем пересек комнату и вышел за кухонную дверь.
Новали бросилась через длинную узкую кухню, следуя за тяжелыми шагами Форни, доносившимися откуда-то издалека. В конце плохо освещенного коридора она нашла лестницу на второй этаж, затем поднималась по ступеням по две за раз к широкой площадке наверху. Она бросилась к свету, льющемуся из открытой двери, но остановилась, дойдя до неё.
Форни склонился над искорёженным телом женщины, чьи костлявые руки и ноги напомнили Новали о человечках, которых она рисовала в детстве. У женщины были редкие седые волосы и кожа, похожая на потускневшее серебро.
Новали подумала, что она мертва, пока не увидела, как её пальцы, словно когти, обхватили запястье Форни.
Пол был мокрым и усыпан осколками стекла. Когда Новали вошла в комнату, запах виски был настолько сильным, что щипал ей глаза, но было что-то ещё, что-то, что… Форни так резко обернулся, что Новали отскочила назад.
— Нет, Новали. Не входи.
— Позволь мне помочь, Форни, — сказала она, приближаясь к нему. И тут она поняла, что это, — такой сильный запах, что она попыталась задержать дыхание. Женщина испачкала себя.
— «Новали, — сказал Форни голосом, который он не репетировал, — я хотел бы познакомить тебя с моей сестрой, Мэри Элизабет Халл… библиотекарем».
