Глава 38.
Новали была убеждена, что удача — или неудача — может передаваться от родителя к ребенку так же, как форма носа, кривизна ног или тяга к шоколаду. В конце концов, у Америкус были и мамин линия роста волос на лбу, и зеленые глаза, и та же улыбка. Поэтому казалось вполне естественным, что ей по наследству досталось и мамино «семерочное» невезение.
Пока что им удавалось справляться с этим, пусть порой и с большим трудом. Они вместе пережили седьмой месяц беременности. Пережили седьмой день жизни Америкус и благополучно миновали седьмой месяц. Но теперь им предстояло самое серьезное испытание — седьмой год.
Америкус только что отметила день рождения.
Новали устроила скромный, тихий праздник — словно боялась, что излишнее внимание может навлечь беду. Но торжество прошло без происшествий. Не случилось ни землетрясения, ни наводнения. Ни разбитой коленки, ни укуса пчелы, даже солнечного ожога — и того не было. Погода стояла чудесная, мороженое не таяло, и никто не пролил фруктовый напиток. Почти идеальный день.
И все же в последующие недели Новали не могла отделаться от чувства тревоги — страха, от которого по коже бежали мурашки, а голову словно покалывало иголками. Она знала: что-то должно случиться. Вот только не знала — что именно и когда.
Иногда ей даже хотелось, чтобы это событие — каким бы оно ни было — поскорее наступило, лишь бы покончить с неизвестностью. Ждать пришлось недолго.
Газеты скапливались целых три дня, пока она занималась проявкой снимков со свадьбы, которую снимала в Кеоте в прошлые выходные.
До выпуска за понедельник у нее дошли руки только в четверг вечером, когда Америкус уже легла спать. Она просматривала газеты наспех, ведь ей еще нужно было вымыть голову и высушить белье.
Она бегло изучала фотографии и заголовки, когда наткнулась на небольшую заметку, зажатую между рекламными объявлениями на седьмой странице.
У ИНВАЛИДА УКРАЛИ КОЛЯСКУ
В воскресенье днем в мужском туалете на стоянке для отдыха неподалеку от города Алва был обнаружен мужчина без ног, опознанный как У. Дж. Пикенс. Пикенс, потерявший ноги в результате железнодорожной аварии, оказался в беспомощном положении поздно вечером в пятницу после того, как у него украли инвалидную коляску.
По словам Пикенса, его подобрал неизвестный мужчина недалеко от города Либерал (штат Канзас), где он пытался поймать попутную машину. Когда они подъезжали к городу Алва, Пикенсу стало плохо, и водитель свернул на площадку для отдыха, чтобы остановиться.
Пикенс рассказал, что заехал на коляске в мужской туалет, водитель последовал за ним внутрь, а затем скрылся, забрав коляску с собой.
В воскресенье днем бригада геодезистов услышала крики Пикенса о помощи и сообщила об этом в офис шерифа в Алве. Пикенс, выехавший из Калифорнии две недели назад, рассказал, что добирался автостопом до Оклахомы, чтобы найти своего ребенка и его мать, которых не видел с 1987 года.
Пикенса доставили в больницу округа Вудс; его состояние оценивается как тяжелое.
Новали не стала стирать белье или приводить в порядок прическу. Она сделала два быстрых звонка, затем подняла Америкус и отвезла ее к Мозесу и Сертин.
Заправив машину на станции Texaco, она выехала на шоссе.
Когда она вошла в палату, глаза Вилли Джека были закрыты; на мгновение ей показалось, что он умер, но затем она увидела, как под тонкой больничной рубашкой вздымается и опадает его грудь. Его кожа болезненно-желтого цвета казалась слишком свободной для тела — словно он уменьшился, а кожа осталась прежней.
Она смотрела, как он спит, и гадала, какие картины возникают перед его подрагивающими веками. Внезапно его тело дернулось — так сильно, что кровать затряслась. Он повернулся в сторону двери.
— Что ты сказала? — Он впился в нее взглядом. Глаза его были цвета желчи, а кожа под ними — серой и отекшей.
— Что ты сказала? — снова спросил он, и в его голосе зазвучали настойчивые нотки.
Она позволила ему напрячься, пытаясь сфокусировать на ней взгляд. Она пришла сюда вовсе не для того, чтобы ему помогать.
— Новали?
Когда он приподнял голову с подушки, она увидела кожу его головы сквозь поредевшие волосы на висках.
— Не могу поверить, — сказал он. — Не могу поверить, что ты здесь.
Он приподнялся, опираясь на локти, и уставился на нее через всю палату.
— Новали... — Затем он улыбнулся. — Я ведь возвращался, чтобы найти тебя.
— Зачем?
Этот вопрос повис между ними, словно нечто плотное и осязаемое.
— Что ты собирался делать, Вилли Джек? — Голос ее звучал ровно, без гнева. — Собирался вернуться в тот «Уол-Март», где меня высадил?
— Новали...
— Ты думал, я всё ещё буду ждать тебя там?
— Я просто хотел узнать, всё ли с тобой в порядке.
— Правда?
— Послушай...
— Но ты немного опоздал. Лет этак на семь.
Вилли Джек откинул голову на подушку и потёр лоб. Из-за иглы капельницы, торчащей из тыльной стороны ладони, кожа казалась восковой и бескровной.
— Я вернулся, потому что мне нужно было кое-что сказать тебе об Америкус.
Новали напряглась. Её мышцы сковало, она невольно перенесла вес тела. Взгляд её стал холодным и жёстким — она оценивала, какую угрозу он представляет.
— Откуда ты о ней знаешь?
Вилли Джек уловил в её голосе нечто новое — сильное и опасное, чего он раньше не замечал.
— Как ты узнал?
— От моего кузена, Джей-Пола.
— Ты лжёшь!
— Он сказал, что несколько лет назад ему звонили из полиции. Ребёнок пропал, и они хотели знать, где я.
— Вилли Джек...
— Черт, я же сидел в тюрьме. Я ничего об этом не слышал, пока год назад не встретил Джей-Пола. Но именно так я узнал о ней. Так я узнал, где она.
— Но ты не знал, вернула ли я ее. Не знал, жива она или мертва.
— Ошибаешься, Новали. Я знал. Я знал, что с ней все в порядке, и знал, что она с тобой. В Секвойе.
— Как? Откуда ты это знал?
— Я звонил к тебе домой.
— Что ты делал? — Она пыталась сдержаться, но в ее голосе звучал гнев.
— О, я никогда с ней не разговаривал. Да и трубку обычно брала ты. Но пару раз отвечала она. — Он словно погрузился в воспоминания, а потом улыбнулся. — Я слышал ее голос... и этого было достаточно. Это помогало мне пережить тяжелые времена.
— Ты ведь собирался прийти за ней, правда?
— Прийти за ней? О чем ты?
— Ты собирался попытаться забрать ее. — Новали почувствовала, как напряглись мышцы на ее лице. — Ты хотел отнять ее у меня.
— Как бы я это сделал?
— Что? Вилли Джек Пикенс опустился бы до такой низости, как кража ребенка?
— Украсть ее? Ты так думаешь? — Вилли Джек ухватился за спинку кровати и подтянулся. — Что, черт возьми, я, по-твоему, собирался сделать, Новали? Сбежать с ней?
Он рванул простыню, которой был укрыт, и швырнул ее на пол.
— Не особо-то я сейчас побегаю.
Его ноги заканчивались чуть ниже колен. Новали хотела отвести взгляд, но не стала. Она понимала: именно этого он и добивался. Он хотел шокировать её, но она не собиралась позволять ему это. Не собиралась позволять ему взять над собой верх. Больше никогда.
Она подошла вплотную к кровати и, не дрогнув, посмотрела на стянутую кожу. На грубые, безобразные шрамы.
— Откуда ты узнала, что я здесь, Новали?
— Прочитала о тебе в газете.
— И что там писали? «Бедный жалкий калека не может подняться с пола в туалете»?
— Вроде того.
— Ну, если калека даже из туалета выбраться не в силах, как, черт возьми, он проберется к тебе в дом и уведет твою девчонку? Хотя, если он найдет телефонную будку и превратится в Супермена, тогда...
— Не пытайся острить. Не пытайся перевести всё в шутку.
— И как бы этот калека заботился о ней, если бы заполучил? Вот если бы у него выросли ноги и появилась новая печень, тогда, может быть...
— Если ты думаешь, что я буду тебя жалеть, то ошибаешься.
— Тогда, может, он мог бы управлять «Диснейлендом».
— Зачем ты вернулся? — голос Новали становился всё громче.
— Или, скажем, пошел бы в банкиры.
— Если не ради Америкус, то зачем? — Она понимала, что теряет контроль, но не могла остановиться.
— Полагаю, он мог бы стать судьей.
— Зачем? — закричала она. — Зачем ты здесь?
Тишину нарушили лишь звуки из коридора: приглушенные шаги и шорох нейлоновой формы — в палату вошла хмурая медсестра.
— У вас тут проблемы? — Она переводила взгляд с Вилли Джека на Новали. — Вас было слышно в другом конце коридора.
— Извините, — сказал Вилли Джек.
Тут она увидела простыню на полу.
— Что тут вообще происходит?
— Она просто соскользнула.
— Понятно. — Она подняла простыню, бросила её у двери, а затем достала свежую с верхней полки шкафа. — Я уж подумала, ты тут на кровати прыгаешь. — Она расправила простыню, накрыла ею Вилли Джека и проверила капельницу. — У меня есть для тебя укол, если понадобится.
— Я в порядке. Давай подождем.
— Скажешь, если что, — произнесла она. — И никаких больше буйств здесь. — Она резко развернулась и вышла, закрыв за собой дверь.
Новали подошла к окну и выглянула наружу. Небо — почти безоблачное — сквозь тонированное стекло казалось странного зеленоватого оттенка.
— Новали... — Голос Вилли Джека упал почти до шепота. — Я поступил с тобой скверно. Наверное, хуже, чем с кем-либо другим в жизни. Впрочем, почти всё, что я делал, было скверным.
Новали слушала, но не верила тому, что слышит. Она-то знала правду.
— Теперь я понимаю: мало что может меня искупить. Совсем мало... ведь за всю свою чертову жизнь я сделал только два хороших дела. И вряд ли для них требовалось что-то особенное... но это были именно «мои» поступки.
Новали прислушалась, ожидая услышать в его голосе рычащие нотки, затем обернулась, чтобы увидеть ту самую ухмылку, которую он никогда не мог скрыть, — но не увидела её.
— У меня родился ребенок — милый ребенок, я полагаю, если она хоть немного похожа на мать. И я написал песню. Чертовски хорошую песню. Но, конечно, я всё испортил. Сам себе всё погубил. От ребенка я сбежал... а песню у меня украли. Черт, наверное, я это заслужил. Но это не отменяет того, что оба этих дела были хорошими. И я надеюсь, это хоть что-то значит.
— Вилли Джек...
Он поднял руку, прося дать ему еще немного времени.
— Это не делает меня хорошим человеком. Это ничего не изменит, не исправит того зла, что я натворил, и не поможет тем, кого я обидел. Это всего лишь две вещи, Новали, но они значат, что я не был совсем уж плохим. Значат, что всё это было не зря.
Новали не хотела испытывать то, что чувствовала, не хотела верить в услышанное. Она так долго цеплялась за образ того Вилли Джека, которого знала, — равнодушного, того, кого она заставила себя возненавидеть. Она знала, как с ним справляться, но этот Вилли Джек выбивал её из колеи. А она понимала: самое худшее, что можно сделать, — это потерять равновесие.
— Вилли Джек, ты говорил, что вернулся, чтобы сказать мне что-то об...
— ...Америкус.
— Да. — Он заворочался на кровати, поморщившись от боли и усилия. — Помнишь тот последний день? Последний день, когда мы были вместе?
Новали кивнула.
— Ты спросила, чувствую ли я ребенка, и положила мою руку себе на живот, но я сказал, что ничего не чувствую. А ты сказала, что если я попробую лучше, то смогу почувствовать сердцебиение.
«Разве ты не чувствуешь этот крошечный тук... тук... тук?»
— Я сказал, что не чувствую, и попытался убрать руку, но ты не позволила.
«Почувствуй вот здесь».
— Твой голос был таким тихим, почти шепотом, но я слышал, что ты говорила.
«Там, где сердце».
По лицу Вилли Джека текли слезы, но он их не вытирал.
— Я солгал, Новали. Я солгал тебе. — Голос его звучал тяжело и устало. — Я сказал, что ничего не чувствую, но на самом деле чувствовал. Я чувствовал, как бьется сердце ребенка. Чувствовал так же отчетливо, как свое собственное. Но я солгал.
— Почему?
— Господи, не знаю. Почему люди вообще лгут? Потому что боятся или сошли с ума, а может, просто из злости. Наверное, есть миллион причин для лжи, и я, пожалуй, столько же раз лгал... но никогда — «так». Думаю, у каждого есть такая ложь, которую невозможно пережить.
— Что?
— О, может, ты еще не знаешь об этом. Может, тебе никогда не приходилось лгать так сильно, чтобы эта ложь начала разъедать тебя изнутри. Но если когда-нибудь придется... и если повезет... может, выпадет шанс всё исправить. Всего один шанс — всё изменить. А потом этот шанс исчезает. И больше никогда не возвращается.
***
— Внесите два доллара семьдесят пять центов.
Новали кое-как запихнула в прорезь одиннадцать монет по двадцать пять центов и прижала трубку к уху, когда раздались гудки.
— О, пожалуйста, пусть он будет там, — прошептала она, отсчитав три гудка.
…Та ложь, которую невозможно пережить…
На четвертом гудке она закрыла глаза и провела рукой по волосам.
…всего один шанс всё изменить…
Она так туго обмотала телефонный шнур вокруг руки, что к пятому гудку пальцы у нее побелели. а потом он исчезнет... После шестого гудка она почувствовала слабость и прислонилась к двери телефонной будки.
…и больше никогда не вернется…
И тут ей повезло. Он ответил на седьмом гудке.
— «Чосер»...
Услышав его голос, она почувствовала, как горло сжалось, перекрыв дыхание и не давая вымолвить ни звука.
— Книжный магазин «Чосер».
Она попыталась произнести его имя, но в ямке у основания шеи словно набух и завязался тугой, твердый узел.
А потом он сказал:
— Алло?
Она вспомнила сны — кошмары, в которых пыталась позвать на помощь, но слова путались и застревали у нее внутри.
— Ну... — произнес он, и она поняла, что он сейчас повесит трубку.
Она выдавила из себя звук, больше похожий на всхлип, чем на слово, но он его услышал.
— Простите? Не могли бы вы говорить громче?
И тут словно что-то прорвалось: его имя сорвалось с губ, пока она судорожно глотала воздух и беззвучно плакала.
— Новали?
— Я...я позвонила, по... тому что... — Голос, прерываемый рыданиями, разрывал слова надвое.
— Что случилось, Новали? В чем дело?
— Форни…
— С Америкус что-то? С ней всё в порядке?
Шумно втянув воздух, Новали выдавила:
— С ней всё хорошо, — хотя голос её звучал сдавленно и надтреснуто.
— Тогда в чем дело?
Новали чувствовала, как участилось сердцебиение. А затем, сквозь судорожные всхлипы, слова сами собой сорвались с её губ:
— Я солгала тебе, Форни.
Секунды тянулись бесконечно долго, пока Новали напряженно вслушивалась, пытаясь уловить хоть какой-то звук… шепот, дыхание.
— О, пусть будет не слишком поздно, Форни. Пожалуйста, пусть будет не слишком поздно.
Она молилась, чтобы он всё еще был на линии, чтобы связь не прервалась.
— Я солгала тебе… и мне так жаль.
И тут она услышала, как он глубоко и тяжело вздохнул.
— Я думала, ты хочешь чего-то другого — иной жизни. Думала, ты хочешь вернуться в Мэн… пойти учиться… стать учителем. И боялась: если попытаюсь удержать тебя здесь, рядом с собой…
— Новали…
— И когда ты спросил, люблю ли я тебя, я ответила…
— Ты сказала: «Нет. Не так, как тебе нужно. Не так».
— Но это было неправдой, Форни. Я люблю тебя.
— Значит…
— Я солгала, потому что думала: ты заслуживаешь чего-то лучшего.
— Чего-то лучшего, чем ты? — Его голос звучал хрипло и глухо. — Новали, нет ничего лучше тебя.
— Еще не поздно, правда, Форни? У нас еще есть время. У нас еще есть…
Голос Новали утонул в вое сирены скорой помощи, подъезжавшей к отделению неотложной помощи прямо рядом с телефонной будкой.
— Ты меня слышишь? — крикнула она в трубку.
— Новали, где ты?
— Возле больницы в Алве.
— В Алве? Что ты там делаешь?
— Собираюсь уезжать. Еду в Теллико-Плейнс.
— Нет. — Голос Форни звучал потрясенно. — Ты не можешь туда вернуться.
— О, не чтобы остаться, Форни. Не чтобы остаться. — Новали повернулась так, чтобы видеть свою машину, припаркованную у обочины. Вилли Джек лежал на заднем сиденье; его голова покоилась на подушках, которые она там уложила.
— Я просто везу кое-кого в Теллико-Плейнс, — сказала она. — Кого-то, кто пытается вернуться домой.
— Новали, я не понимаю, что происходит. Не знаю, как ты меня здесь нашла. Не знаю, почему ты там. Не знаю, понимаю ли я вообще хоть что-то из этого. Но если это сон, если мне всё это просто снится...
— Это не сон, Форни. Это ты, это я — и всё по-настоящему.
Пока Новали была в телефонной будке, начался мелкий дождь. К тому времени, как она добежала до машины и села за руль, ветер уже швырял в окна капли размером с монету.
Вилли Джек крепко спал — вероятно, сказалось обезболивающее, которое ему вкололи прямо перед тем, как погрузить в машину.
Пока Новали искала в сумочке ключи, ветер усилился настолько, что «Шеви» начало раскачивать; она решила переждать непогоду и остаться на месте, пока буря не утихнет.
Наблюдая за каплями, стекающими по стеклу, она вспомнила другую ночь, другой ливень и девушку... семнадцатилетнюю, беременную, одинокую... девушку, которая кружилась на месте и ждала — ждала тех, кто выйдет из темноты, чьи голоса позовут ее из теней...
…женщина с синими волосами и широкой улыбкой, придерживающая дверь фургона, — женщина, которая научит её, что такое дом:
«дом — это место, где тебя подхватят, когда ты падаешь, а падаем мы все»;
…мужчина с темной кожей, который вложит ей в руки камеру и научит по-новому смотреть на мир:
«Не бойся… помни: ты умеешь снимать так, чтобы кадр шел от самого сердца»;
…смуглый мальчик с тихим голосом и волшебным деревом —
«оно приносит удачу и помогает найти то, что тебе нужно...помогает найти дорогу домой, если ты заблудилась»;
…женщина, в которой столько жизни, что она не умеет говорить «нет», — та, что научит её дружбе:
«Посмотри, чего ты добилась, Новали...»
«Посмотри, как много ты сделала для себя сама»;
…мужчина в вязаной шапочке, который научит её любви:
«Я хочу быть с тобой, Новали...»
«быть с тобой и Америкус»;
…и ребенок по имени Америкус, который научит её доверяться счастью:
«когда котенок открывает глаза, первое, что он видит, — это свою маму».
Девушка знала, что будут и другие — с новыми голосами, зовущими её из мест, которых она пока не видит, поэтому — всё еще кружась в танце — она ждала.
Новали улыбнулась той, прежней себе — семнадцатилетней девушке, что кружилась по ту сторону стекла, по которому стекали струи дождя, и попыталась удержать её там.
Но девушка закружилась и унеслась прочь, в свет — туда, где начиналась её история…
