Глава 16.
Уайткоттон-Плейс находился в миле от разбитой грунтовой дороги, принадлежавшей округу, но грейдер не проезжал по ней уже два года.
Земля, расчищенная под пастбище полвека назад, спускалась к неглубокому ручью, поросшему кустарниковым дубом и остролистным дубом.
Новали свернула на усыпанную гравием подъездную дорожку в тени ликвидамбаров, листья которых уже окрасились в винно-золотистый цвет. Дом был величественным, двухэтажным, с широкой застекленной верандой и широкими ступенями, уставленными горшками с геранью.
Мозес вышел из парадной двери, пока Новали пересаживала Америкус с детского сиденья в машину.
— Трудно было меня найти? — спросил Мозес.
— Нет, как только я пересекла Стикер-Крик, все стало просто.
Америкус взвизгнула и протянула руки к Мозесу, не успела Новали подняться по ступенькам.
— Мисс Америкус! — воскликнул он, прижимая ее к груди.
На веранде, тёмной и прохладной, разрослись луносемянник, змееголовник, алтей лекарственный и энотера. В углу стояло с полдюжины удочек, а у двери на газетах валялись рабочие ботинки. Посреди веранды стояли два массивных кресла, но Новали не сразу заметила, что в одном из них сидит крошечный скрюченный человечек.
— Новали, это мой отец, Пурим Уайткоттон.
Старик улыбнулся ей той половиной лица, которая ещё работала, но парализованная сторона, с заплывшим глазом и отвисшей губой, перестала функционировать в его последний день рождения, на восемьдесят третьем году жизни, когда он наклонился, чтобы задуть свечи на торте, и у него в виске лопнул кровеносный сосуд.
— Здравствуйте, — сказала Новали.
Его левая рука, изуродованная... бесполезная, с искривлёнными пальцами, прижатыми к ладони, лежала у него на коленях, как какая-нибудь старая безделушка... никому не нужная, но слишком привычная, чтобы её выбросить. Он протянул ей здоровую руку — дрожащую, покрытую бородавками и шрамами, обесцвеченную, как побитый фрукт, но здоровую.
Вены, замысловатые фиолетовые переплетения, пронизывали тыльную сторону его ладони, а кожа, прохладная и нежная, напоминала тонкий мятый шелк. И когда Новали прикоснулась к ней, она услышала строки из стихотворения, которое когда-то читала. ... древнее мира и старше, чем поток человеческой крови в человеческих жилах.
На мгновение ей показалось, что слова эхом отдаются в ее голове, и она подумала, что, возможно, произнесла их вслух.
— Пап, посмотри сюда, — сказал Мозес. — Посмотри на мисс Америкус Нейшн.
Здоровый глаз Пурима Уайткоттона сузился, сфокусировавшись на Америкус. Затем он попытался заговорить, попытался заставить свои разбитые губы произнести хоть слово, но смог издать лишь какой-то сдавленный звук. Но Мозес выучил язык своего отца, знал, чего тот хочет, поэтому подошел ближе, и тогда старик протянул руку и коснулся тонким дрожащим пальцем щеки Америкус.
Она была неподвижна, почти не дыша, пока он не опустил руку, и тогда она улыбнулась ему.
Новали повернулась на шорох сетчатой двери, когда на крыльцо вышла высокая женщина в голубом льняном платье.
— Ну и ну, — сказала она, — я и не знала, что у нас компания.
— Новали, познакомься, пожалуйста, с моей женой, Сертин, — сказал Мозес.
У Сертин Уайткоттон были серебристые волосы и кожа цвета меди, без единого изъяна, если не считать россыпи веснушек на переносице.
Когда она улыбалась, ее глаза, чуть светлее шалфея, отражали свет и мерцали, как прозрачное стекло, по которому стекают капли дождя. Она взяла руку Новали и сжала ее в своих ладонях, словно скрепляя обещание.
— Мозес рассказывал о тебе много хорошего, Новали. Так много, что я подумала, будто ты из сказки.
— Рада с вами познакомиться.
Затем Сертин повернулась к Америкус, которую все еще держал на руках Мозес. — Так вот она какая! Леди, которая украла сердце моего мужа.
Америкус явно была рада оказаться в центре внимания.
— Понятия не имею, как, — ответила Сертин. — Разве что эта улыбка распространилась отсюда до самого Сент-Луиса.
Америкус опустила голову и уткнулась лицом в плечо Мозеса... краткий миг застенчивости.
— О да. Это мощная улыбка, — сказала Сертин.
— Какая улыбка? — спросил Мозес. — Я не видел никакой улыбки.
— Новали, Мозес предложил тебе что-нибудь выпить? У нас есть сидр.
— Спасибо, но я не хочу пить.
— Ну, я знаю, что вам двоим не терпится выйти на улицу, так что не буду вас задерживать ни разговорами, ни сидром. — Хотя казалось, что Сертин разговаривает с Новали и Мозесом, на самом деле она смотрела на Америкус. — Но, когда вы закончите, мы съедим по кусочку пирога с кофе и познакомимся поближе.
— Не позволяй ей себя одурачить, Новали. Она хочет, чтобы мы ушли и она могла прибрать к рукам Америкус.
— Я? И кто же тогда стоит здесь и строит из себя старую дуру из-за этого ребенка?
— Я говорю правду, и ты это знаешь.
— Мозес, отдай мне ребенка и уходи.
На этом все и закончилось. Сертин забрала Америкус из рук Мозеса. Но когда она это сделала, когда они с Моисеем соприкоснулись, между ними что-то промелькнуло... что-то мрачное и печальное, отчего он опустил глаза, а она отвернулась, словно каждый из них не мог вынести печали другого — словно передача ребенка могла разбить их сердца.
Мозес сказал:
— Ты уверена, что...
— Все будет хорошо, — ответила она. — Все будет просто замечательно.
— Ты уверен? — спросила Новали. — С ней иногда бывает непросто. — У неё сейчас режутся зубки, и…
— Не волнуйся, — сказала Сертин, усаживаясь в одно из кресел с Америкус на коленях. — Идите и веселитесь. Мы с отцом Уайткоттоном прекрасно справимся с малышкой.
— Ты же не будешь её баловать, правда? — Мозес снова попытался говорить игриво, но его голос звучал слишком ровно.
— Только после того, как ты выйдешь на задний двор, — ответила Сертин и улыбнулась ему, но в её улыбке сквозила боль.
«Задний двор» представлял собой грубо сколоченную дубовую хижину рядом с домом.
— Здесь я родился, — сказал Мозес. — Мой отец построил её больше шестидесяти лет назад.
Окна были занавешены клетчатыми занавесками, а на двери висел венок из тыкв и сухих цветов.
— Похоже на домик для игр.
— Ну, это всё Сертин.
Внутри передняя комната оказалась больше, чем ожидала Новали, хотя там и хранились вещи, оставшиеся от предыдущих поколений: керосиновые лампы, деревянная инвалидная коляска, пяльцы для вышивания.
— Сертин время от времени заходит сюда... проветривает.
Грозится прибраться, но...
Мозес прошёл через дверной проём в старую кухню, которая теперь служила ему фотолабораторией. Пробираясь за ним через лабиринт коробок, Новали заметила лошадку-качалку, наполовину скрытую под окном.
— Мозес, у вас с Сертин есть дети?
На несколько мгновений в хижине воцарилась полная тишина, затем Новали услышала, как Мозес снова зашевелился, заходил в темную комнату, включил свет, выдвинул ящики.
На несколько мгновений в каюте воцарилась абсолютная тишина, затем Новали услышала, как Мозес снова зашевелился, передвигаясь по фотолаборатории, включая свет, выдвигая ящики.
— Никогда не могу найти ножницы, когда они мне нужны, - сказал он.
Новали попыталась еще раз. - Я спросила, про...
— Заходи и посмотри, как я все устроил.
Новали поняла, что задала неправильный вопрос. В комнате с низким потолком почти ничего не осталось от “кухни”: стенной шкафчик без дверец и оцинкованная раковина, вся в пятнах и выцветшая. Больше ничего не указывало на то, что здесь кормили семьи, лечили раны, купали младенцев.
Теперь это была темная комната. Рабочие столы были втиснуты внутрь, полки задвинуты по углам. Шкаф был забит бутылками, консервными банками, коробками и склянками. Длинные неглубокие формы покрывали столешницы и прилавки. И повсюду... фотографии. Фотографии висели на бельевой веревке, протянутой через всю комнату. Они были прислонены к книгам, торчали из ящиков, стояли в папках, были упакованы в коробки и развешаны по стенам.
— Ничего, если я посмотрю твои фотографии?
— Конечно. — Мозес начал рыться в бутылках в коробке на полу. — Интересно, куда я дел закрепитель?
Новали взяла со столика у двери стопку фотографий, сделанных на ступенях церкви: чернокожие мужчины в темных костюмах и широкополых шляпах, женщины в весенних платьях с кружевными воротничками, дети, щурящиеся на солнце, сжимая в руках пасхальные корзинки и Библии.
Новали взяла еще несколько снимков с узкой полки, тянувшейся вдоль одной из стен. Эти фотографии были сделаны на незнакомой ей улице — пыльной, унылой, с такими же унылыми и пыльными людьми. На одном снимке подросток с угрюмым лицом сидел на корточках у бильярдной. На другом — пожилая женщина без всякого интереса смотрела в окно кафе. А на третьем — маленький мальчик с перепачканным лицом, сидевший на бордюре, наблюдал за тощей кошкой, которая тащила по пустой улице мертвую птицу.
— Хорошие снимки.
— Что у тебя там?
Новали показала ему фотографии.
— Снимал в Танжере, в западной части штата. Два, может, три года назад.
Как только она поставила их обратно на полку, то взяла еще несколько. Эти фотографии были старше, многие пожелтели и потрескались от времени. Она быстро пролистала их… парикмахерская, парад, какие-то заборы. Она рассматривала ястребов, лошадей и закаты, пока не добралась до последней фотографии, лежавшей в самом низу стопки, — зернистой черно-белой фотографии. Пурим Уайткоттон, крепкий и здоровый, твердо стоит на подножке грузовика с открытым кузовом, напрягая все силы, чтобы поднять сто фунтов прессованного сена.
Пурим Уайткоттон, мускулы бугрятся под рукавами заляпанной белой рубашки, на тыльной стороне толстых широких ладоней проступают сухожилия. Пурим Уайткоттон, свирепый взгляд темных глаз, взгляд, который бросал вызов и сопротивлялся, взгляд, который мог быть усмирен только крошечным взрывом в его голове, когда он наклонялся над тортом с восемьюдесятью тремя свечами. И тогда она поняла, что попалась на крючок! Даже когда Мозес начал показывать ей, что делать... когда он вглядывался в ванночки с янтарной жидкостью...и шептал образам, плавающим под самой поверхностью, призывая их к жизни, Новали уже все поняла.
Позже, когда Мозес заканчивал с последними снимками, а Новали вернулась в другую комнату, она встала рядом с лошадкой-качалкой у окна. Лошадка была сделана вручную из сосны, с мраморными шариками вместо глаз и пучками веревки вместо гривы. Новали положила руку на голову лошадки и начала ее раскачивать, и в наступившей тишине было слышно только ритмичное поскрипывание.
Затем из темной комнаты донесся голос Моисея...
— У нас была Глория.
— Что?
— У нас была Глория. Но мы потеряли её, когда ей было три года.
Новали положила руку на спину лошади, чтобы та перестала раскачиваться.
— От остального мы избавились… — Он открыл кран в тёмной комнате и налил воды в таз. — Топпер. Глори называла его Топпером — в честь коня Хопалонга Кэссиди.
Хлопнула дверца шкафа.
— Видишь эту отметину у него на затылке? Между ушами?
Новали наклонилась, чтобы рассмотреть дерево, и обнаружила крошечную щербинку прямо между ушками.
— Это от переднего зуба Глори. Она упала и прикусила губу.
Новали провела пальцем по вмятине, которая была шириной с её первый передний зуб.
— Глори плакала. Плакала, потому что укусила Топпера. — Мозес выключил воду, и Новали услышала звон металла о стекло.
— Мы потеряли её весной. Той весной. Она утонула в Стикер-Крик.
В хижине снова стало тихо.
— Отсюда ручья не видно, но он ниже по склону... под тем пекановым деревом.
Новали подошла к окну и раздвинула клетчатые занавески.
— Я нёс её вверх по склону, — сказал он. Порыв ветра качнул ветви дерева, и один пекан упал рядом со стволом. — Конечно, Сертин увидела, что я иду... и побежала через двор. Встретила меня прямо там... у колодца.
Новали знала, что Мозес смотрит в окно фотолаборатории на то место у колодца, снова переживая то, что произошло там в другой жизни.
И тут Новали тоже это увидела... увидела, как Сертин забрала дочь из рук Мозеса и прижала к себе... увидела, как он опустил глаза, а она отвернулась, словно каждый из них не мог вынести горя другого... потому что этот момент разбил их сердца.
