Глава 33.
— Лекси, как тебе это? — Новали вытащила джинсовое платье-рубашку из груды вещей, сваленных на столе во дворе.
— Вроде ничего.
— Держи. — Новали приложила платье к Лекси, а потом поморщилась. — Нет. Ты в нем утонешь. — сказала она и бросила его обратно в кучу.
Они объезжали гаражные распродажи с половины восьмого утра, пытаясь найти для Лекси одежду поменьше. Она сбросила почти двадцать семь килограммов и уменьшилась на четыре размера, пока ее челюсть была скреплена проволокой; даже теперь, спустя месяцы, она все еще носила свои старые вещи огромного размера. Но Новали твердо решила это исправить.
— А как насчет этого? — Она подняла черно-белый полосатый брючный костюм.
— Это же форма судьи, нет?
— Нет. Ты бы в нем отлично смотрелась. Почему бы тебе не...
Но Лекси одежда интересовала так же мало, как и еда. Единственной покупкой за все утро стала игра «Операция» — она занимала детей в машине (всех, кроме Брамметта).
Он только уехал в «Аутрич» — летний лагерь для мальчиков, оказавшихся в трудной жизненной ситуации. А в такой ситуации Брамметт пребывал с тех самых пор, как в их жизни появился Роджер Бриско. Он с каждым днем становился все более злым и угрюмым; его дважды ловили на краже бейсбольных карточек в супермаркете «ИГА».
Полин ничего не крала, но ее по-прежнему мучили кошмары, и она все еще боялась мужчин. Психолог из окружной службы психического здоровья сказал, что ей необходим сильный мужской пример для подражания; эти слова погрузили Лекси в депрессию, длившуюся несколько недель.
— Лекси, — позвала Новали, — смотри, какие серьги — в виде слонов. Погляди на их хоботы.
Новали протянула серьги Лекси — та верила, что слоны с поднятыми хоботами приносят удачу. Когда Лекси вдела серьги в уши и повернулась к Новали, ожидая одобрения, стало ясно: удача ей действительно не помешала бы.
Ее изуродованное веко опустилось и моргало невпопад со здоровым. А губы — некогда безупречные губы — были стянуты и испещрены зигзагообразными рубцами, даже когда она улыбалась.
Вернувшись к машине, они обнаружили, что Пинат спит, близнецы дерутся, а Америкус и Полин сидят на капоте и поют песенку про фермера Макдональда.
— Новали, пожалуй, нам пора возвращаться домой. Пока мы покормим детей обедом, уже наступит полдень, а мне сегодня нужно посмотреть ту квартиру.
— Лекси, не стоило бы тебе так спешить с переездом.
— Спешить? Мы живем с тобой уже столько времени, что по праву давности этот дом теперь наш.
Лекси поторопила Америкус и Полин, загоняя их в машину, а затем забралась внутрь следом за ними.
— Хочешь заехать посмотреть квартиру сейчас, по дороге домой? — спросила Новали.
— Нет, мне нужна машина, — Лекси наклонилась к ней и понизила голос. — Помнишь, мне надо заскочить в полицейский участок? — Усаживая Пинат к себе на колени, она добавила: — Хотя толку от этого никакого.
Полиция нашла четверых Роджеров Бриско, но только один из них жил в Форт-Уэрте, и ему было всего пятнадцать лет. Из остальных троих один был чернокожим, другой — слепым, а третий провел двадцать лет в тюрьме.
Дело уже давно пылилось в архиве, но время от времени полицейский звонил Лекси и просил зайти.
Новали завела машину и выехала на улицу как раз в тот момент, когда мимо с ревом промчалась первая пожарная машина.
— Надеюсь, я выключила кофеварку, — сказала Лекси.
Через несколько секунд они услышали еще одну сирену.
— Чувствуешь запах дыма, или мне кажется? — спросила Новали.
— Я тоже чувствую, — сказала Америкус.
На следующем светофоре полицейская машина перегородила правую полосу; полицейский регулировал движение, поочередно направляя автомобили в левый ряд.
— Все хотят посмотреть на пожар, — сказала Лекси.
— Можно нам, мамочка? — закричали близнецы. — Можно?
— Нет.
Доехав до перекрестка, Новали опустила стекло.
Осторожно объезжая полицейского на своем «Шевроле», она спросила:
— Я смогу проехать по Тейлор-стрит?
— Сомневаюсь, — ответил полицейский. — Там пробка на шесть кварталов в обе стороны от пересечения Локаст-стрит и Первой улицы.
Новали крепче сжала руль.
— Локаст и Первая?
— Ага, — сказал он. — Библиотека.
— Нет!
— Да, мэм. Библиотека горит.
***
В день похорон сестры Форни поселился в отеле «Маджестик» — обветшалом кирпичном здании постройки 1920-х годов с просевшими полами и пятнами на потолке. То величие, которым отель славился шестьдесят лет назад, теперь было погребено под слоями облупившейся краски и запахом жареного лука.
Жившие здесь постояльцы — старики с мутными глазами и хриплыми, словно сдавленными голосами, — подняли головы, когда Новали открыла входную дверь. Они улыбались, глядя, как солнечный свет просвечивает сквозь ее белое хлопковое платье, и вспоминали другие летние дни, другие платья. Они вздыхали, заслышав ее голос, когда она спросила, где живет библиотекарь, и вспоминали аромат гардений, пока она шла через вестибюль с высокими потолками и торопливо поднималась по лестнице.
Она постучала трижды, прежде чем открыть дверь. Сначала она его не увидела. В комнате было темно, а он был одет в костюм грифельно-серого цвета.
— Форни?
Он сидел прямо на краю кровати, сложив руки на коленях.
— Я волновалась за тебя, — сказала Новали.
— Прости.
— Нет, не извиняйся. Я не хочу, чтобы ты извинялся. Я просто хотела тебя увидеть.
— Ох.
— Форни, можно мне войти?
— Ты хочешь войти?
— Если можно.
— Да.
Когда Новали закрыла дверь, в комнате стало так темно, что она едва могла различить силуэт Форни.
— Хочешь включить свет? — спросил он. — Мы можем включить свет.
— Нет. Все хорошо.
— Раньше я боялся темноты, — сказал он. — Но иногда в ней лучше всего. В темноте порой видишь то, чего не разглядеть при свете.
— А что ты видишь здесь, в темноте, Форни?
Откуда-то из коридора донесся записанный смех, а затем голос Фреда Флинтстоуна.
— Когда мне было шесть, — начал Форни, — в первом классе, отец всегда забирал меня из школы.
Глаза Новали привыкли к темноте, и она увидела на потолке мерцающий блик отраженного света.
— Но однажды он не пришел. Шел дождь, поэтому многие родители пришли за своими детьми, а мой отец не появился.
Форни перенес вес тела, и каркас кровати под ним скрипнул.
— Я смотрел, как все уходят — даже уборщик... и в итоге остался один. Я заплакал, потому что подумал, что мне придется провести всю ночь в школе в одиночестве. В общем, уже смеркалось, когда я услышал шаги в коридоре. Это была Мэри Элизабет. Она пригладила мне волосы и вытерла лицо, но я никак не мог перестать плакать. Она взяла меня за руку, и мы пошли к выходу, но, проходя мимо актового зала, она остановилась. Я понимал, что она хочет, чтобы я перестал плакать, но она ничего не сказала — просто посмотрела на меня, а потом повела внутрь.
Кто-то, проходя мимо двери Форни, кашлянул — глухим, хриплым старческим кашлем.
— Мэри Элизабет усадила меня в первый ряд, а сама поднялась на сцену. Она посмотрела на меня и начала напевать какую-то незнакомую мне мелодию. А потом пустилась в пляс. Она подняла руки, медленно повернулась и начала плавно двигаться. Она танцевала под звуки собственной песни. Танцевала только для меня. Я сидел, не шелохнувшись и смотрел на нее. Не сводил с нее глаз. Она была так прекрасна. А когда закончила — улыбнулась мне.
В коридоре выключили телевизор, где-то неподалеку закрылась дверь.
— Знаешь, Новали? Кажется, я больше никогда не видел ее улыбки.
В комнате воцарилась такая тишина, что Новали вдруг стало страшно.
— Форни…
— Я хочу рассказать тебе о сегодняшнем утре, Новали, и о том, почему я не смог пойти.
— Тебе не обязательно…
— Я пытался. Дошел до самой церкви, прямо до дверей, но войти не смог.
— Форни…
— У меня было четыре белых розы… для нее. Но пока я добирался до церкви, они…потемнели. Форни провел тыльной стороной ладони по лицу и поднял взгляд на Новали. — Я не мог принести ей потемневшие розы.
Новали смутно помнила, как пересекла комнату и обняла его… но никогда не забывала, как ощущала его дыхание на своей шее, пока он снова и снова шептал ее имя. И когда его губы коснулись серебристого шрама в уголке ее рта, она даже не поняла, что это ее собственный голос шепчет:
«Да».
