Глава 14.
— Мистер Уайткоттон?
Он обернулся и, прищурившись, посмотрел ей в глаза.
— Вы меня помните? — спросила Новали, внезапно испугавшись, что он может её не узнать.
— Вы подарили мне…
— Детский альбом, — сказал он, — и сфотографировали меня. Он взял её за руку. — Я очень хорошо вас помню, — сказал Мозес Уайткоттон. — Вы любите качели на веранде и леденцы «Life Savers».
— Я знала, что когда-нибудь снова вас увижу, — сказала она, с удивлением почувствовав, что у неё сдавило горло, как бывало, когда она пыталась сдержать слёзы.
Несколько мгновений после того, как он отпустил её руку, она так и стояла, держа её на весу, словно не хотела разрывать связь.
— Я много раз о вас вспоминал, — сказал он.
— Правда?
— Много раз.
— В тот день, — сказала Новали, — все, о чем вы говорили… Я все время об этом думаю. И помню каждое ваше слово.
— О, может быть, иногда я слишком много болтаю. — Он развел руками, раскрыв ладони, смущенный жест человека, признающего свою слабость.
— Нет, вы были правы. То, что вы сказали о времени, именах и…
— Да, мы много говорили об именах. Но знаете что? Вы так и не назвали мне свое.
— Меня зовут Новали. Новали Нейшн. Она оттянула край свитера, чтобы он увидел ее бейдж. — Я теперь здесь работаю.
— Что ж, Новали Нейшн, мне кажется, теперь ваша очередь рассказывать. Расскажите мне о своем ребенке.
— Вы не слышали обо мне?
— Нет. Не слышал.
Она видела, что он не из тех, кто притворяется. Он был совсем не таким.
— У меня родилась девочка.
— Девочка. — Он кивнул. — Знаете, я почему-то так и подумал, что у вас будет девочка.
— Она... она просто... — Новали рассмеялась, не в силах произнести ни слова.
— О, нет ничего милее маленькой девочки. — Он переминался с ноги на ногу, что придавало ему выжидательный вид, он хотел знать, но не хотел спрашивать.
— У нее громкое имя, — сказала Новали.
— Я рад это слышать.
— Ее имя переживет много плохих времен.
— Да, и они когда-нибудь придут, — сказал он, качая головой от неизбежности этого.
— Я назвала ее Америкус.
Мозес уставился на нее, не мигая.
— Америкус», — произнес он. Затем он отвел взгляд, давая звуку немного времени... немного пространства. Наконец он снова посмотрел на Новали. — Америкус Нейшн», — повторил он. — То, что нужно. Определенно.
Несколько мгновений они молчали, но это было уютное молчание...которое прервал голос по внутренней связи, потребовавший дополнительных контролеровна входе.«
— О, мне пора. — сказала Новали.
— Завтра я буду здесь работать. Фотографировать.
Новали улыбнулась:
— Я знаю.
— Значит, ты будешь здесь?
— У меня выходной, но я приду.
— С Америкус?
— Мы оба будем здесь.
Реджи Льюис, молодой светловолосый менеджер, подошёл к стойке обслуживания клиентов.
— Привет, Моуз. Рад тебя видеть.
Мозес потянулся за своим портфелем, лежавшим на стойке позади него.
— Мозес, — сказал он твёрдо и уверенно. — Мозес Уайткоттон.
В тот вечер Новали перемерила на Америкус все наряды. Жёлтый джемпер от Дикси Маллинз, бейсбольную форму от Генри и Леоны, белое платье, сшитое сестрой, и чепчик от миссис Ортис. Когда она закончила, малышка совсем выбилась из сил, а Новали так и не определилась.
В конце концов Форни и мистер Спрок проголосовали за платье и чепчик. На следующее утро Новали встала пораньше, чтобы всё подготовить. Она прополоскала белое платье и повесила его сушиться на верёвку. После того как она зашила порвавшееся кружево на штанишках для подгузников, она обрезала торчащие нитки на чепчике. Она сняла невидимые ворсинки с пары белых пинеток и отполировала их крошечные перламутровые пуговки подолом своего платья. Наконец, она тщательно выгладила платье, уделив внимание каждой ленточке, оборке и бантику.
Новали расчесала волосы Америкус и уложила их изящными волнами и тугими локонами, а затем перевязала сверху узкой шелковой лентой. Она одевала ее с тщательностью и аккуратностью, как заботливая мама за кулисами...поглаживая, полируя, разглаживая, лаская... стремясь сделать Америкус идеальной.
К тому времени, как они добрались до «Уол-Марта», две дюжины женщин и детей уже стояли в очереди, ожидая, пока Мозес Уайткоттон их сфотографирует.
Проход между стеллажами был завален игрушками, сумками для подгузников и брошенными колясками. Капризные младенцы плакали на руках у нетерпеливых матерей; рассерженные малыши вырывались из рук взрослых. Полдюжины дошколят кувыркались и катались по полу, как клубок диких котят.
Укладывая рыдающего младенца на колени его старшего брата, Мозес заметил Новали и одарил ее мимолетной улыбкой. Он что-то сказал молодой женщине, работавшей рядом с ним, и через несколько секунд она отошла в конец очереди и поставила позади Новали табличку с надписью: «Фотограф не возобновит съемку, пока...», а под ней был циферблат со стрелками, показывающими час.
Мозес не торопился, даже когда любопытный ребенок обнаружил кнопки на его чемоданчике, а молодая мать настаивала на позе, которая, как объяснил Мозес, приведет к тому, что на фотографии ее ребенок будет без головы. Его голос, когда Новали удавалось расслышать его сквозь крики и вопли детей, ругань и угрозы родителей, был ровным и спокойным.
Она наблюдала, как он добивается смеха, тишины и сдержанного гнева...не торопясь с каждым снимком, регулируя освещение, меняя позу, добиваясь нужного выражения лица.
Очередь двигалась медленно, и Америкус, несмотря на все старания Новали, совсем сникла. Ее волосы растрепались, а шляпка перекосилась, придав ей помятый вид. Платье помялось и обвисло, воротник промок от слюны. Одна из жемчужных пуговиц на ее ботинках оторвалась, и Новали все еще искала ее, когда подняла глаза и увидела, что подошла их очередь.
— Так вот она какая, Америкус Нэйшн, — сказал Мозес.
Америкус, широко распахнув глаза, уставилась на Мозеса, приоткрыв рот. Серебряная ниточка слюны тянулась от ее нижней губы к идеально отглаженной оборке на идеально отглаженном платье. Несколько мгновений она была неподвижна, застыв то ли от страха, то ли от восхищения, и пыталась понять, кто перед ней. Ее взгляд метался от его лица к рукам и волосам. Внезапно, приняв решение, она улыбнулась краешком рта, и улыбка расползлась по ее губам и щекам. Она протянула руки к Мозесу Уайткоттону, сложив пальцы в ладонях в жесте «возьми меня».
Когда он взял малышку на руки, Америкус пришла в восторг: она заколотила ножками по его груди, замахала ручками, как ветряная мельница, и заливисто рассмеялась.
— Нет ничего милее маленькой девочки, — сказал он.
— Ну, она выглядела немного милее до того, как попыталась прожевать своё платье.
Новали намочила палец и вытерла пятнышко на ручке малышки.
— Похоже, она лепила куличики из грязи.
— Но это не имеет никакого отношения к тому, что здесь происходит. Не имеет отношения к тому, что мы ищем.
— Что ты имеешь в виду?
— Если бы дело было только в том, чтобы привести их в порядок, это было бы слишком легко. Просто хорошенько их отмыть, переодеть, нажать на кнопку спуска затвора. Бинго. У тебя милое детское фото.
Новали кивнула, показывая, что меньше всего на свете ей хотелось бы получить милую детскую фотографию.
— Нет, эти снимки — про антураж, — сказал Мозес. — Про костюмы.
Новали захотелось сорвать чепчик с головы Америкус.
— Но все не так просто, — добавил он. — Этот ребенок — олицетворение нации. Америкус. Так как же нам сделать снимок, который будет соответствовать этому?
Мозес поднял малышку, словно в подтверждение того, что она здесь, затем повернулся и положил ее на стол.
— Подойди сюда, Новали, пока я все подготовлю, и проследи, чтобы она не свалилась.
Мозес взял новый фон — нежно-голубой. Он настроил освещение, следя за тем, как меняется отражение на коже Америкус.
Наконец он накрыл камеру, которой пользовался, и переставил ее вместе с
штативом за фон.
— Камера компании, — пояснил он. — Она делает хорошие студийные снимки, они любят говорить, что это студийные портреты, но тебе нужно не это.
Мозес вытащил из-под стола потертую кожаную сумку и расстегнул ее.
— Это моя, — сказал он.
Затем он достал странного вида фотоаппарат, совсем не похожий на «Никоны» и «Минолты», которые Новали видела в отделе электроники. Это были глянцевые, обтекаемые камеры в жестких пластиковых корпусах, которые умещались на ладони. Но этот фотоаппарат, фотоаппарат Мозеса, выглядел тяжелым, громоздким и неудобным.
— Что это? — спросила она.
— «Роллей». Лучший из всех.
Он снял крышку с объектива, под которой обнаружились два одинаковых объектива, расположенных один над другим.
— Я никогда не видела такого фотоаппарата.
— Да, их осталось немного. Таких, как этот, больше нет.
Затем Мозес нажал на кнопку, и верхняя часть камеры откинулась, напомнив Новали плохо пропечатанные фотографии в темных овальных рамках... мужчины и женщины в жестких воротничках, с лицами цвета батата и натянутыми улыбками.
Он держал камеру перед собой на уровне пояса и смотрел в видоискатель, выбирая ракурс.
— Ладно, мисс Америкус, — сказал он, глядя на нее через окуляр, — давайте начнем. Он подошел ближе к столу. — Теперь я все сделаю сам. А вы просто делайте то, что считаете нужным.
Америкус решила, что нужно провести руками по голове, сдвинуть чепец набок и наполовину спустить его на лицо. Пока она пыталась выглянуть из-под чепца, Мозес нажал на кнопку спуска затвора, а затем повернул ручку сбоку камеры.
— Вот и все, детка, — сказал он, не поднимая глаз. — Не сдерживайся.
Он продолжал снимать, пока она снимала чепец, а потом бросила его на пол...на следующем снимке она наклонилась вперед, чтобы заглянуть через край стола, и на ее лице отразилось беспокойство.
К тому времени, как Америкус потеряла интерес к упавшей шляпке, она уже почти не слышала щелчков фотоаппарата, поскольку Мозес продолжал снимать. Ее внимание переключилось на более важные вещи — волосы, застрявшие у нее в пальцах, капля слюны, стекающая по колену, животик, видневшийся под оборками платья.
Мозес делал не те снимки, которые представляла себе Новали — Америкус позировал с плюшевыми мишками и зонтиками, сияя ангельскими улыбками и демонстрируя ямочки на щеках. Вместо этого он делал снимки, в то время как ее пальцы восхищенно поглаживали складку на пупке... в то время как она озадаченно рассматривала пустой носок, который все еще носил форму ее пятки...пока она размышляла о чуде пальцев на ногах и волшебстве указательного пальца.
Движения Мозеса были плавными, как у танцора... он скользил, кружился, поворачивался. Его движения были выверены, а взгляд — точен. Он радостно вскрикнул, когда увидел удачный кадр, хрипло рассмеялся, когда нашел нужный ракурс, и прищелкнул языком, когда сделал идеальный снимок. А камера, которую Новали считала старомодной и громоздкой, в руках Мозеса казалась маленькой и изящной. Его руки двигались волшебно, пальцы сами находили нужный ритм и безошибочно определяли, когда нужно сделать снимок.
