Глава 22.
Спустя три года после того, как Новали начала свой путь, она отправилась на запад. Не в Бейкерсфилд, а в Санта-Фе. Не с Вилли Джеком, не в «Плимуте» с дырой в полу и не в дом с балконом, Новали наконец-то собиралась уехать на запад.
Когда в августе пришло письмо, она приготовилась к разочарованию. Но когда она открыла его и прочла «такая потрясающая работа», у неё перехватило дыхание. Её взгляд метнулся к словам «с радостью сообщаем», и пальцы задрожали. А когда она увидела «победительница в номинации», она запрыгала на месте, отчего трейлер заходил ходуном, и Сестра Хасбенд в панике выскочила из ванной.
— Что такое? Что случилось?
— Конкурс «Кодак»! Большой Юго-Запад! Я победила! Моя фотография победила!
— «Мальчик с хребта Рэттлснейк»?”
— Да! — завопила Новали, схватила Сестру за руку и закружила по комнате. Они широко шагали, пританцовывая и мотая головами, как танцовщицы фламенко. Потом они рухнули на диван, хихикая и задыхаясь, как девчонки.
— Дорогая, — спросила Сестра, с трудом переводя дыхание, — что ты выиграла?
Вопрос, от которого они снова расхохотались.
— Выходные в Санта-Фе.
— Боже мой. Ты только послушай.
— И мою фотографию выставят на выставке.
— Новали, ты станешь знаменитой, — сказала Сестра, внезапно осознав всю важность этой новости. В последующие дни предсказание сестры сбылось, по крайней мере в Секвойе.
Фотография Новали появилась в газете с подписью: «ПРИЗНАНИЕ МЕСТНОГО ФОТОГРАФА». Она была названа «Сотрудником недели» в «Уол-Марте», Первый национальный банк прислал поздравительную открытку, а учитель рисования в старшей школе пригласил ее выступить на своих уроках.
Дикси Маллинз, перепутав Нью-Мексико со Старым Нью-Мексико, подарила ей разговорник по испанскому. Генри и Леона подарили ей чемоданы, но не смогли договориться о цвете и марке, поэтому она получила красный чемодан «Американ туристер» и синюю спортивную сумку тайваньского производства.
Лекси Куп с детьми пригласили Новали и Америкус на ужин в «Пицца Хат», где все Купы ели стоя — это был последний метод Лекси в борьбе с ожирением.
Мозес и Сертин сделали звезду с именем Новали и прикрепили ее на дверь фотолаборатории, а Мозес подарил ей перьевую ручку, которая принадлежала его отцу Пуриму, умершему прошлой зимой.
У Америкус была тысяча вопросов о “Мессико”, и мистер Спрок попросил Новали позвонить старому другу в Санта-Фе, товарищу по Второй мировой войне, о котором он не слышал более сорока лет.
Но Форни был взволнован больше всех, потому что Новали попросила его поехать с ней.
Сначала он сказал "нет"... должен был сказать "нет". Он объяснил, что ему нужно заботиться о сестре, и настаивал на том, что библиотека не может просто так закрыться. Но когда Рета Холлоуэй, президент Литературной гильдии, ухватилась за возможность поработать в библиотеке несколько дней и когда муж сестры настоял на том, чтобы приносить еду Мэри Элизабет, Форни приняла решение.
Когда они отъезжали от трейлера, Новали продолжала махать, даже когда больше не могла видеть Америкус, Сестру или мистера Спрока.
— Я надеюсь, Америкус не плачет.
— Она не была расстроена, когда мы прощались”, — сказал Форни.
— Ну, она этого не показала, но...
— Что случилось? Ты немного разочарована тем, что она так легко тебя отпустила?
— Нет. — Глаза Новали наполнились слезами. — Но я впервые оставляю ее одну с тех пор, как...
— Ты оставляешь ее с Сестрой, когда уходишь на работу. Иногда с миссис Ортис или...
— Ты знаешь, что я имею в виду.
— С ней все будет в порядке, — сказал Форни тем же успокаивающим тоном, каким говорил с Новали с тех пор, как она узнала, что выиграла поездку.
— Ты же знаешь, сестра не станет рисковать.
И хотя Новали не могла стереть с лица тревогу, она знала, что Форни прав. После похищения, случившегося почти два года назад, Сестра стала следить за Новали даже пристальнее, чем ФБР. Она вставала по два-три раза за ночь, чтобы проверить двор и улицу, высматривая «крестителей-линчевателей». Супруги из Миссисипи, похитившие Америкус, все еще были в тюрьме, но это не до конца развеяло страхи Новали. Она по-прежнему с подозрением относилась к синим «Фордам» и однажды проследовала за темно-синим «Фэрмонтом» от парковки «Уол-Марта» до Талекуа, что в пятидесяти милях от города.
На переднем сиденье между мужчиной и женщиной сидел ребенок, голову которого обрамляли темные кудряшки. Но «крестителями-линчевателями» оказались пожилой индеец и индианка, а также их «малыш» — метис терьера.
Форни, который всегда был голосом разума, с трудом убедил Новали и Сестру не звонить в полицию каждый раз, когда на улице появлялся незнакомец. Но еще труднее ему было убедить их в том, что Америкус не травмировало это испытание. Например, он не верил, что между неприязнью Америкус к воде и ее насильственным крещением есть какая-то связь.
Новали и Сестра были уверены, что именно из-за крещения Америкус отказывалась кататься на детских лодочках на ярмарке, терпеть не могла купаться и не выносила вкуса воды. И никакие доводы Форни не могли их переубедить.
Следующие сорок восемь часов Новали пыталась пройти каждую улицу в Санта-Фе. Форни просто старался не отставать.
После того как они заселились в отель «Ранчо Энкантадо», Новали переоделась в джинсы и кроссовки, повесила на шею фотоаппараты, вытащила Форни из номера и повела на улицу. Спустя одиннадцать отснятых плёнок Форни рухнул на кровать и погрузился в глубокий сон, который продлился ровно четыре часа, после чего Новали уже стояла у его двери и угрожала, что убьёт его, если он не даст ей встретить рассвет. Он этого В тот день она отсняла восемнадцать катушек пленки, по одной на каждую пройденную милю, как рассказывал Форни. Он все еще жаловался на натертые ноги и боль в спине, когда они мчались обратно в отель, чтобы подготовиться к банкету в честь вручения наград.
Форни как раз надевал пиджак, когда Новали постучала в дверь между их номерами.
— Ты готов? — спросила она, входя.
— С трудом, но...
На ней было платье, которого он раньше не видел, — темно-зеленое, из какого-то мягкого материала, который приятно скользил по ее груди и плотно облегал талию. На шее у нее была серебряная цепочка, почти такая же тонкая, почти такая же изящная, как крошечный шрам под губой.
— Нам лучше поехать, — сказала она. — Мужчина за стойкой внизу сказал, что ехать минут пятнадцать.
— Ты прекрасно выглядишь, — хрипло сказал Форни.
— Спасибо. — А потом Новали улыбнулась ему, и он подумал, что у него остановится сердце.
— Ну же, — сказала она. — Если я опоздаю, они могут отдать приз кому-то другому.
Главная галерея музея Фэрмонт была превращена в столовую. Столы были накрыты льняными скатертями, сервированы сверкающим хрусталем и фарфором. Официанты в белых пиджаках сновали туда-сюда с бутылками красного вина и корзинками с хлебом.
Новали и Форни сидели за главным столом рядом с подиумом, на котором стоял седовласый мужчина в смокинге. Он постучал пальцем по микрофону, призывая к тишине.
— Добрый вечер, — сказал он.
Новали все больше нервничала во время ужина, настолько, что смогла съесть всего несколько кусочков. А теперь, когда пришло время презентации, у нее пересохло во рту, как будто его присыпали сахарной пудрой. Она пригубила вино — «сухое вино», как она шепнула Форни, — но постаралась не поморщиться.
— ...с удовольствием представляю вам фотографию-победительницу под названием «Благословение Оклахомы».
Затем седовласый мужчина повернулся к закрытому штативу и снял черную шелковую ткань с увеличенного снимка Новали, на котором был изображен силуэт бегущего Бенни Гудлака на фоне восходящего солнца.
Толпа разразилась аплодисментами. Через несколько мгновений человек у микрофона сказал:
— А теперь я хотел бы представить вам фотографа-победителя, мисс Новали Нейшн.
Когда Новали встала и вышла на подиум, ее так трясло, что она сомневалась, выдержат ли ее ноги. Когда стихли бурные аплодисменты, она сказала:
— Спасибо. — удивленная тем, как громко звучит ее голос в просторном зале.
— Мистер Митфорд попросил меня рассказать вам немного о фотографии, э-э-э... Что ж, я расскажу. Но я не знала, что буду выступать с речью и... в общем, я немного нервничаю.
По толпе прокатился вежливый смех, но он был дружелюбным и ободряющим.
— Я сделал этот снимок с помощью зеркального объектива «Роллей» при F28. Я сделал его на рассвете, зимой, когда первые лучи солнца в Оклахоме кажутся сине-серебристыми. Я не знаю, как это точно описать, но это как будто смотришь в самый чистый, прозрачный водоём в мире. Это не то же самое, что рассвет здесь, в Санта-Фе, но...
Кто-то из сидевших в задних рядах сказал:
— Нам этого не понять. Никто из нас никогда не вставал так рано, — и вся толпа рассмеялась.
Новали покраснела, но улыбнулась и почувствовала себя более расслабленной.
— В любом случае, у нас дома по утрам такой чудесный свет... как будто он ловит ястреба в полёте или касается колючек индейской кисти.
В зале вдруг стало так тихо, что Новали снова охватил страх перед публикой, и ей пришлось сделать глоток воды.
— Что ж, — сказала она, — может быть, вам интересно узнать о мальчике на фотографии. Он из племени саков и фокс, и в то утро он совершал свой последний забег на долгое время. Видите ли, у него только что умер дедушка, и мальчик решил отказаться от любимого занятия в память о нём. Так принято в его племени. Но тогда, когда я делала этот снимок, я этого не знала. Я просто случайно оказалась там, пытаясь добраться до вершины горы до восхода солнца. Позже, когда я познакомилась с мальчиком поближе, я рассказал ему, что видела его там в то утро. Я сказала, что сфотографировала его, и он попросил показать ему снимок. Когда я дал ему фотографию, он улыбнулся. Он сказал, что в лучах восходящего солнца видит дух своего дедушки. Иногда, — сказала она, — мне кажется, что я тоже его вижу.
Когда Новали и Форни вернулись в отель, она позвонила в обслуживание номеров и заказала ужин. Она по-прежнему не была голодна, но решила, что поужинать в номере — это очень гламурно. В конце концов, объяснила она, она видела, как это делают Джейн Фонда и Элизабет Тейлор. Но на самом деле она сделала это потому, что пообещала Лекси Куп.
Форни предложил сводить её куда-нибудь поужинать, но Новали очень хотелось заказать еду в номер, и он никак не мог её переубедить. Впрочем, он и не особо старался.
Ужин был именно таким, каким его представляла себе Новали. Молодой человек из службы обслуживания номеров вкатил сервировочный столик с блюдами, накрытыми серебряными крышками. Он принёс розу в изящной вазе и две свечи в хрустальных подсвечниках. Перед уходом он приглушил свет.
— Форни, — сказала Новали, — тебе никогда не кажется, что ты играешь во взрослого?
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, как будто ты ребёнок, который ведёт себя как взрослый.
— Я и есть взрослый.
— Я тоже. Но когда у меня возникает это чувство, я не ощущаю себя взрослой. Я чувствую себя ребенком.
— Ты имеешь в виду, когда ты оставляешь ключи в машине или…
— Нет. — Новали сбросила туфли, поерзала и подобрала под себя ноги. — Смотри. Допустим, ты что-то делаешь…
— Например?
— Например… собираешь чемодан, потому что едешь в Нью-Мексико. Ты собираешь вещи, понимаешь? — Новали сделала вид, что складывает одежду. — Рубашку кладешь сюда… — она изобразила, как кладет рубашку на стол. — …а нижнее белье — сюда. И вдруг тебя осеняет. Собирать чемодан — это занятие для взрослых.
Форни кивнул в знак согласия.
— Но в этот момент ты не чувствуешь себя взрослым. Ты чувствуешь себя ребенком, который играет во взрослую жизнь. Ты понимаешь, что просто играешь во взрослую жизнь.
— И сейчас ты чувствуешь себя так же?
— Форни, я чувствовала так последние три дня. Получение награды. Произнесение речи. Ужин в гостиничном номере. Все это! Я просто прикидывалась взрослой.
Форни покачал головой.
— Ты никогда не чувствовал ничего подобного?
— Нет, — сказал он. — Никогда.
— Ну, может, я просто...
— Если только ты не имеешь в виду то, что я чувствовал, когда собирался принимать роды.
— Тогда ты понимаешь, что я имею в виду.
— Вот это уже игра во "взрослых"!
— Мы никогда не забудем ту ночь.
— О, Боже, нет!
— Я помню, как ты передал ее мне и... — Новали выскользнула из-за стола. — Хочу позвонить домой. Она запрыгнула на кровать, изучила инструкции по набору номера на телефоне на ночном столике, затем набрала номер Сестры.
— Сестра, это я.
— О, дорогая. Ты получила свою награду?
— Да. И я произнесла речь, и мне вручили памятную табличку, и мою фотографию напечатают в газете.
- Ну что ты, Новали, ты молодец, ты достойна всего этого.
— Как Америкус?
— С ней все в порядке. Она уже час как в постели, и я не слышала от нее ни звука, ни единого звука.
— Я знала, что она уже спит, но все равно хотела позвонить.
— С ней все хорошо, дорогая. Не волнуйся.
— Нет, не волнуюсь.
— Передай Форни, что я прочитала ей еще одну главу из той книги, которую они начали читать на прошлой неделе.
— Из какой?
— Ой, не помню, как она называется, но ее написал этот, как его, Чарли Диккенс.
— «Дэвид Копперфильд»?
— Точно. И Америкус смеется каждый раз, когда я произношу «Микобер». Она говорит, что Форни произносит это по-другому, и… ох, ох! У маленьких детей большие уши.
— Она не спит?
— Только что приползла, как маленькая лунатичка, волоча за собой одеяло и бедную старушку Найт-Найт. Иди сюда, милая.
Новали услышала, как Америкус устраивается на коленях у Сестры.
— Хочешь поговорить с мамочкой? — спросила Сестра.
— Привет, милая, — сказала Новали.
— Мамочка в Мексике? — спросила Америкус.
— Да, но завтра я возвращаюсь домой.
— И Форни тоже?
— Форни тоже возвращается домой. Америкус, почему ты не в кроватке?
— У меня штанишки мокрые.
— Что случилось? Ты описалась?
— Нет. Найт-Найт описалась.
— Я и не знала, что плюшевые мишки писаются в постель.
— Угу. Так и есть.
— Ну ничего, сестра переоденет тебе пижаму.
Сестра сказала:
— Скажи маме, что ты сегодня выучила новую песенку.
— Сегодня выучила новую песенку.
— Правда? Можешь спеть мне?
— Динь-динь, маленькая звёздочка...
Новали жестом подозвала Форни и прошептала:
— Скорее, она поёт.
Форни в три шага пересёк комнату и сел рядом с Новали на кровать. Когда она повернула телефонную трубку так, чтобы он мог слышать, он взял её за руку, и они, переплетя пальцы, с трубкой между ними, слушали, как поёт Америкус.
Когда она закончила, Форни похвалил её, а Новали попросила спеть ещё, но девочка явно закончила выступление и не была настроена выходить на бис.
— Поцелуй Найт-Найт, — сказала она. — Поцелуй Америкус.
Когда Новали начала чмокать губами, прощаясь и посылая воздушные поцелуи по телефону, она повернулась лицом к трубке и поцеловала воздух. Ее губы были так близко к губам Форни, что он мог бы почувствовать ее дыхание. И на мгновение, всего на одно мгновение, Форни показалось, что он может сказать ей, что, может быть, сумеет произнести эти слова... но потом это чувство исчезло, растворилось где-то за пределами этого времени и этого места.
