Глава 9.
«КТО БЫЛ ТОТ, КТО РАЗБИЛ ОКНО?»
«Вы уже дали имя ребенку?»
«Как давно вы жили в Уолмарте?»
Первый репортер появился, когда Новали еще находилась в приемном отделении. Второй прибыл, когда ее переводили в палату, и, прежде чем медсестра успела поставить капельницу, еще двое проскользнули внутрь и столпились вокруг кровати.
Их вопросы сыпались так быстро, что Новали не смогла бы на них ответить, даже если бы захотела — но она и не хотела.
Съемочная группа прибыла сразу после того, как персонал перевел ее в отдельную палату и повесил табличку «Посетителям вход запрещен». Даже тогда бодрый молодой человек, одетый как санитар, проскользнул в ее комнату и начал снимать, прежде чем одна из медсестер выгнала его.
— Вы тут всех взбудоражили, — сказала медсестра, закрепляя манжету тонометра на руке Новали. — Похоже, у нас тут знаменитость.
Она произнесла слово «знаменитость» так, будто у неё во рту был горький орех.
— Я не знаю, чего они хотят, — сказала Новали.
— Можно подумать, у нас тут Мадонна. Целая толпа шныряет вокруг.
Пытаются выяснить, сколько ты весишь, сколько крови потеряла. Один из них предложил мне двадцать долларов за то, чтобы я дала ему сфотографировать твоего ребенка.
— Моего ребенка…
— О, тебе не о чем беспокоиться. В этой палате строже, чем в Форт-Ноксе. Если кто-то…
Дверь в палату Новали распахнулась, и Форни влетел внутрь, как будто за ним кто-то гнался. Из коридора донесся шум.
— Эй, — рявкнула медсестра. — А ну-ка быстро на выход.
— Он не из них. Он мой друг.
— Хорошо! Похоже, тебе это не помешает. — Она покосилась на Форни.
— Эта девушка только что родила. Ей нужно отдохнуть.
— Я ненадолго.
— Это все, что я знаю, — сказала она, открывая дверь и протискиваясь сквозь толпу в коридоре. Когда дверь закрылась, они услышали, как она зовет охрану.
— Что происходит, Форни? Почему они здесь?
— Это безумие, Новали. Просто... безумие. Радио. Телекамеры. Какая-то женщина сунула мне в лицо микрофон.
— Но это какая-то бессмыслица. Женщины рожают в такси и лифтах. Да что там, двоюродная сестра Рэда родила прямо в его кафе в Теллико-Лейнс. Что такого особенного в «Уолмарте»?»
— Я не знаю. Я не могу понять.
— А как они об этом узнали? В смысле, откуда они узнали?
— Это моя вина, — сказал он, опустив глаза. — Когда я разбил окно, сработала сигнализация. Потом приехала скорая помощь и полиция…
— Ты сделал это, чтобы помочь мне, Форни.
Новали улыбнулась ему, и он снова заметил крошечный шрам чуть ниже нижней губы.
— И врач сказал, что если бы тебя там не было, я бы, возможно,…
Когда она приподняла подбородок, шрам вспыхнул светом и на мгновение замерцал, как серебро.
— Роды проходили в нестерильной среде, поэтому мне будут давать антибиотики…
Затем она сделала паузу и провела языком по губе, кончиком едва коснувшись края шрама, и на мгновение Форни почувствовал, что вот-вот потеряет сознание.
— ... в инкубаторе, пока температура не стабилизируется, но он думает... Форни, ты меня слушаешь?
Тут вернулась медсестра, недовольно ворча. Форни знал, что ему нужно встать и выйти за дверь, но не понимал, как это сделать. Позже он не вспомнит, когда и почему ушел. Он запомнит только улыбку Новали, ее губы и этот маленький шрам.
— Странный он какой-то, — сказала медсестра, поворачивая Новали на бок и приподнимая ее ночную рубашку. — Сделай глубокий вдох.
Новали почти не почувствовала, как игла вошла в ее кожу. Она слишком устала, чтобы обращать на это внимание, и погрузилась в беспокойный сон, блуждая по закоулкам сновидений, которые она не запомнит, кроме одной сцены, ставшей для нее привычной... настолько привычной, что, когда она услышала шум поезда и увидела, как он несется прямо на нее и ребенка, она встрепенулась, почти проснувшись, а потом уплыла в место, слишком темное для снов.
Новали проснулась от запаха бекона и увидела перед собой янтарные глаза на лице, широком и плоском, как обеденная тарелка.
— Доброе утро, - сказала девушка. Когда она улыбалась, ее глаза исчезали за гладкой складкой кожи, которая тянулась от щек к переносице, а подбородок плавно переходил в мягкий слой кожи, спускавшийся к основанию шеи. Но у нее был самый совершенный рот из всех, что доводилось видеть Новали. Ее губы, полные и сочные, как спелые дикие сливы, были ненакрашены, но казались влажными и гладкими, и на мгновение Новали захотелось протянуть руку и провести кончиками пальцев по губам девушки.
— Надеюсь, ты не голодна, — прошептала девушка, — потому что сегодня вторник.
Новали огляделась в поисках Форни, но его не было.
— Лучшие завтраки по пятницам и воскресеньям, но вторник — худший день, - сказала она, возясь с подносом, переставляя контейнеры и открывая упаковки. Она потрогала чашку с кофе, чтобы проверить, не нагрелась ли она, и пакет с молоком, чтобы убедиться, что оно холодное. Она понюхала миску с овсянкой, помешала апельсиновый сок в стакане, поковыряла фруктовый салат, а затем сняла крышки с баночек с клубничным и виноградным джемом. Новали никогда раньше не видела, чтобы кто-то уделял столько внимания еде.
Когда девушка потянулась за салфеткой на дальнем конце подноса, её груди закачались перед лицом Новали, как гигантские дрожащие воздушные шарики, наполненные водой. Они вываливались из выреза туники и колыхались под мышками, форма натягивалась на невероятной ширине груди.
— Я Лекси Куп, — сказала она, снимая крышку с тарелки с яичницей-болтуньей и размякшими тостами. Яичница была горчичного цвета и по консистенции напоминала кукурузную кашу
— Если ты собираешься съесть эти яйца, можешь добавить в них вот это. — Она достала из кармана маленькую бутылочку острого соуса и протянула Новали.
— Нет, пожалуй, не стоит.
— А как насчёт тоста?
Новали покачала головой. — Мне показалось, что я чувствую запах бекона.
— Это мои духи. «Мускус бекона». — Она рассмеялась. Смех зарождался где-то глубоко в её груди, прокатывался по языку и вырывался из её идеального рта.
— Шучу, — сказала Лекси, переводя дыхание. — Сегодня утром я жарила бекон для детей. Видимо, этот запах остался на одежде. Уверена, что не хочешь? — спросила она, указывая на еду.
Новали поморщилась, и Лекси полила яйца острым соусом, а затем изящно откусила кусочек.
— Острый соус, — сказала она. — Видишь ли, у меня есть теория. Острый соус сжигает калории. Можно есть всё, что угодно, если заправить острым соусом.
— И это работает? — спросила Новали.
— За восемнадцать дней я похудела на шесть фунтов, но мне еще далеко до цели. Я сильно поправилась после рождения последнего ребенка.
— Сколько у тебя детей? - спросила Новали.
— Четверо.
— Четверо? Ты выглядишь слишком молодо.
— Ну, я начала в пятнадцать и никак не могла остановиться. Понимаешь, после рождения первого ребенка я стала искать ему отца. Думала, что нашла. Но в итоге родила еще одного. Тогда я решила найти хорошего отца для них двоих. Я пыталась, но что получила в итоге? Двойняшек.
— Ты уже нашла им отца?
— Нет, и я не ищу. Думаю, это приведет к тому, что у меня появится еще один ребенок. Пятый. Не знаю, — сказала Лекси, качая головой. — Мне кажется, я все делаю неправильно. Но я просто не могу сказать «нет». — Лекси доела яичницу и накрыла пустую тарелку крышкой. — Знаешь, тебе нужно что-нибудь съесть. Это поможет тебе восстановить силы.
— Чего бы мне действительно хотелось, так это принять душ. Можно?
— Конечно, можно.
— А как насчет этого? — Новали указала на стойку с капельницей.
— Нет проблем. Мы просто отнесем ее с тобой в ванную.
Лекси убрала поднос с завтраком, затем откинула покрывало и помогла Новали выбраться из постели и встать на ноги.
— Просто не торопись. Если ты чувствуешь сильную дрожь, давай уложим тебя обратно на несколько минут.
— Нет, я в порядке. Но...
— Да, я знаю. Швы затягиваются, не так ли?
Новали держала Лекси за руку, пока они шли по залу.
— Ты знаешь обо мне? - спросила Новали.
— Ты имеешь в виду "Уол-Март"? Да. Думаю, здесь все об этом знают. В больнице полно репортёров. Говорят, в полдень тебя покажут по телевизору.
— О боже, — простонала Новали, скорее от новости, которую сообщила Лекси, чем от боли при ходьбе.
Вскоре после полудня начали раздаваться телефонные звонки. Первым позвонил мужчина с мягким голосом и странным акцентом. Он сказал, что хочет купить права на историю Новали, чтобы снять по ней фильм, но для начала ему нужна фотография, на которой она кормит ребёнка. Позже, позвонила пожилая женщина, которая сказала, что она мастерица по изготовлению кукол. Она предложила Новали назвать ребёнка Уолмартой, а потом она сделает куклу с таким именем и выпустит её на рынок. Она сказала, что, если ей удастся продать эту идею компании Wal-Mart, они заработают миллионы. А ещё она сказала Новали, что если у неё родится ещё один ребёнок, мальчик, и она назовёт его Уолмарком, то они будут продавать кукол как брата и сестру.
Седьмой или восьмой звонок — Новали уже сбилась со счёта — был от мужчины, который считал себя отцом ребёнка. Он хотел узнать, не та ли это Новали, которую он изнасиловал в квартире на Сидар-стрит девять месяцев назад. Как только Новали повесила трубку, она отключила телефон от сети.
Позже пришла медсестра с молокоотсосом, чтобы они могли покормить Америкус молоком. Медсестра грубо обращалась с грудью Новали, холодный и жесткий молокоотсос давил на ее чувствительные соски. Когда молока оказалось слишком мало, медсестра, похоже, разозлилась. В конце концов она оставила Новали одну со сцеживанием, но у нее ничего не вышло. Но когда пришла Лекси Куп с кувшином свежей воды со льдом, она взяла на себя сцеживание. Ее руки, все еще пахнущие беконом, были теплыми, а голос — мягким и успокаивающим. Молоко Новали наполнило бутылочку.
В середине дня начали приходить цветы с открытками, адресованными малышке из «Уолмарта». Их присылали банки, церкви, политики, школьники — люди, о которых Новали никогда не слышала. Ей дарили цветы в корзинках и керамических вазах с пластиковыми аистами и резиновыми клоунами внутри.
Новали читала открытку, прикрепленную к единственной белой розе, когда в дверь постучали, и через секунду в комнату заглянул высокий седовласый мужчина в бейсболке.
— Можно войти? — спросил он.
— Вы репортер?
— Нет. — Он вошел в комнату. — Я Сэм Уолтон.
— Кто?
— Сэм Уолтон. Я владелец «УолМарта».
— Какого именно?
— Ну, вообще-то... — Он смущенно опустил голову. — Я владелец всех «Уол-Мартов».
— О. — Новали поморщилась, поняв, зачем он пришел.
— Я не знаю вашей фамилии. Он произнес «вашей фамилии» вопросительным тоном, но Новали ничего не ответила. — Ничего, если я буду называть вас Новали? Так вас называли по телевизору.
Она кивнула.
— У вас очень красивые цветы.
— Я не знаю никого из тех, кто их прислал.
— Ну, я думаю, они услышали о том, что вы родили ребенка в магазине...
Он не закончил то, что начал говорить, а просто на несколько секунд замолчал, рассматривая листья плюща в керамическом кашпо в форме детской туфельки.
— Говорят, маленькая девочка. Как она?
— Она в инкубаторе, но это всего лишь мера предосторожности.
— Америкус. Я слышал, что вы назвали ее Америкус.
— Да.
— Прекрасное имя.
— Сильное имя, — сказала она.
Сэм Уолтон кивнул, затем уставился на Новали, словно ожидая, что она что-то скажет, как будто он хотел, чтобы она объяснила, но она не знала, что сказать.
Они оба долго молчали, так долго, что Новали наконец закашлялась, но это был ненастоящий кашель.
— Причина, по которой я пришел...
— Мистер Уолтон, я всё подсчитала. Продукты. Одежду. И спальный мешок. И всё остальное тоже.
— Но я...
— Я всё записала, стоимость всего. Это немалые деньги. Больше трёхсот долларов.
— Ну, это одна из причин, по которой я хочу с вами поговорить.
— Я верну вам деньги. До последнего цента. Даже за разбитое окно.
— Понимаете, я хочу простить этот долг.
— Что вы имеете в виду?
— Я хочу аннулировать его.
— О нет. Я не могу. Я ваш должница.
— Нет, это я ваш должник.
— Почему?
— Потому что ты принесла мне кучу денег.
Новали приподнялась в постели, недоуменно прищурившись.
— Я не понимаю.
— Послушай. Наверное, вся страна уже слышала о ребенке, родившемся в «Уолмарте». Это отличная реклама. Люди будут читать о «Уолмарте», увидят его по телевизору. Это бесплатная реклама, и она полезна для бизнеса.
— Но...
— Вот почему я хочу, чтобы ты забыла об окне, забыла о своем счете. Забудь обо всем этом. И я хочу предложить тебе работу в моем магазине. В этом магазине, прямо здесь, в городе, где ты родила ребенка.
— Что ж, это очень мило с вашей стороны, и я очень благодарна. Мне нужна работа, это точно. Но... я не знаю.
— Что тебя беспокоит?
— Там будут люди, которые будут смотреть на меня, задавать вопросы, а я не...
— О, это ненадолго. Через несколько дней все уляжется. К тому времени, как ты будешь готова приступить к работе, все об этом забудут.
— Думаете?
— Да. Ну что, договорились?
— Хорошо. Договорились.
Сэм Уолтон протянул руку, пожал ладонь Новали, затем достал из кармана конверт и положил его на прикроватную тумбочку.
— Береги себя, а когда будешь готова, просто подойди в отдел кадров в задней части магазина. Там о тебе знают. — С этими словами он развернулся и в три широких шага пересёк комнату.
— До свидания, — сказала Новали, но ей показалось, что он её не услышал. Когда он открыл дверь, коридор озарился вспышками фотокамер и прожекторов. Десятки голосов наперебой пытались привлечь его внимание.
— Мистер Уолтон, что вы ей сказали?
— Сэм, ты видел ребёнка?
— Мистер Уолтон, позвольте спросить вас...
Новали взяла конверт, на котором было напечатано её имя, и достала из него пять стодолларовых купюр — она никогда не держала в руках столько денег. Много позже, когда в палату вошла дежурная медсестра, Новали всё ещё держала деньги в руках. Женщина покосилась на Новали и сердито посмотрела на неё.
— Глупо хранить наличные в своей комнате, — сказала она.
Новали уже видела этот взгляд. На лицах клерков, наблюдавших за тем, как матери-одиночки пересчитывают свои талоны на питание. В глазах некоторых учителей, когда дети выстраивались в очередь за бесплатными школьными обедами. За натянутыми улыбками секретарш, которые терпеливо объясняли, что воду не включат, пока не будет оплачен счет.
Медсестра повернула Новали на бок, чтобы сделать ей еще один укол. Но на этот раз все было по-другому. На этот раз она сделала два укола, движения были резкими и грубыми.
Форни бесшумно проскользнул в палату и на цыпочках подошел к кровати. Новали заснула, прикрыв одной рукой глаза от яркого света флуоресцентной лампы, а другая рука запуталась в трубке капельницы, которая перекрутилась и застряла у нее под плечом. Он выключил верхний свет, затем осторожно убрал ее руку с лица, и в этот момент она нахмурилась и повернулась на бок.
Форни вытащил из-под нее трубку, затем расправил ее на тыльной стороне ладони, где кожа казалась тонкой, как папиросная бумага. Он нежно обхватил пальцами ее запястье, ошеломленный биением пульса, которое билось в такт с его собственным.
Его легкие наполнились ее запахом... мыла, молока и роз. Он увидел, как задрожала ее нижняя губа от внезапного вздоха, и услышал тихие всхлипывающие звуки, которые она издавала, проводя пальцами по груди. И когда ее веки затрепетали, словно сердцебиение птенцов, что-то сжалось у него в груди, перехватило дыхание прямо под горлом, и звук, слишком тихий, чтобы его можно было расслышать, завибрировал глубоко внутри него.
