Глава 29.
(прим. Переводчика – в главе говорится о физическом и сексуальном насилии, если вы не готовы к подобному - пропустите главу, контекст вы потом поймете, просто обтекаемо)
Новали была на кухне и разбирала негативы, когда зазвонил телефон, но звонивший повесил трубку еще до того, как она успела ответить. Она даже немного расстроилась. Разговор по телефону был бы куда приятнее, чем попытки разобраться с беспорядком на кухне.
За два месяца, прошедших после свадьбы Кэролин Биддл, Новали успела поснимать встречу одной семьи, два дня рождения и танцевальное выступление.
Теперь она пыталась справиться с горами негативов и снимков, которые вот-вот грозили обрушиться на нее лавиной.
Если ей удастся получить заказ на съемку банкета Торговой палаты и конкурса красоты «Мисс Секвойя», то, пожалуй, придется пристраивать к дому еще одну комнату. А если она не наведет порядок в фотолаборатории Мозеса, то не удивится, если он лишит ее права пользоваться помещением.
Дело наконец сдвинулось с мертвой точки, когда она наткнулась на фотографию Форни — снимок, сделанный ею однажды вечером на заднем дворе. Ей удалось запечатлеть его в тот момент, когда он повернул к ней свои темные глаза, а уголки губ тронула знакомая мягкая улыбка — то самое выражение лица, которое появлялось у него прямо перед тем, как он начинал улыбаться.
Она провела пальцем по снимку, касаясь его шеи, линии челюсти, губ. Но стоило ей поднести фотографию с лицом Форни ближе к своему, как телефон зазвонил снова, и она вздрогнула — словно ее застали за чем-то неприличным.
— Алло?
Никто не ответил, но звонивший не вешал трубку. Новали слышала, как у него перехватило дыхание.
— Кто это? — спросила она.
— Брамметт.
— Кто?
— Ты можешь приехать?
— Брауни? — Новали пыталась соотнести этот голос с тем мальчиком, который с четырех лет называл ее «Ноббали», но этот голос не принадлежал ребенку.
— Ты можешь помочь? — спросил он.
— Что случилось? Что произошло?
— Ты нам нужна.
— Вы дома?
— Да.
— А Лекси где?
Новали поняла, что мальчик отвел трубку от рта. Она слышала, как он говорит, но не могла разобрать слов. А затем, откуда-то издалека, донесся плач девочки.
— Лекси там?
Когда он не ответил, Новали плотнее прижала трубку к уху, напряженно вслушиваясь в каждый звук. Ей показалось, что она услышала слова «не двигайся», но она понимала, что он говорит не с ней.
— Брауни?
Она услышала, как закрылась дверь, а затем, уже поодаль от трубки, он произнес: «Пралин», — но прозвучало это как вопрос.
— Брауни! — Она прижала ладонь ко рту, пытаясь усилить голос. — Брауни!
Мгновение спустя она услышала шарканье, а затем его дыхание — слабое и прерывистое — прямо у микрофона.
— Дай мне поговорить с мамой, — Новали постаралась говорить спокойно.
— Она не может.
— Почему? Почему нет?
— Потому что... потому что... — Тут что-то сломалось: резкий, колючий звук прорезал его голос.
Новали сказала:
— Хорошо. Я еду. — Она услышала, как трубка скользит по ткани, и сухой треск, похожий на статические помехи. — Ты меня слышишь? — крикнула она.
Она поняла, что трубка упала на пол: услышала, как та ударилась о плитку.
— Брамметт? — Связь не прервалась, но на том конце провода царила тишина. — Брамметт, ты меня слышишь? Я еду.
Новали доехала до дома Лекси за пять минут вместо обычных десяти; паркуясь, она с размаху въехала на своем «Шеви» в куст можжевельника и выскочила из машины так стремительно, что даже забыла заглушить двигатель.
Дверь квартиры Лекси была украшена красной мишурой, а поверх нее красовался рисунок младенца Христа, выполненный восковыми мелками, — и это при том, что ближайший праздник был через четыре дня и это был День Независимости.
Войдя внутрь, Новали зажмурилась от белизны стен, покрытых эмалевой краской. В гостиной царил идеальный порядок: журналы аккуратно сложены на журнальном столике, покрывало на диване расправлено, игрушки убраны. Комната выглядела именно так, как и должна была. Но что-то было не так.
— Лекси?
В квартире царила полная тишина. Ни звона бокалов, ни шума спускаемой воды, ни детского смеха. Единственным звуком, доносившимся издалека, был гул тяжелого грузовика на шоссе, проходившем в полумиле от дома.
Направляясь по коридору к спальням в глубине квартиры, Новали едва не наступила на зеленую бархатную шляпку мадам Пралин. Тулья шляпки была смята, а вуаль разорвана почти пополам.
Внезапно в дверном проеме передней спальни мелькнула фигурка — голый ребенок; босые ноги шлепали по полу, когда он метнулся, словно стрекоза, и тут же исчез.
Подойдя к дверному проему и заглянув внутрь, Новали никого не увидела. Постель была не застелена, и поначалу она не заметила детей, сбившихся в кучку среди подушек и одеял. Но они были там — близнецы, крепко обнимавшие друг друга, с прижатыми щека к щеке одинаковыми личиками.
— С вами всё в порядке?
Они смотрели на неё во все глаза, не мигая.
— Что здесь случилось?
Бейби Рут приложила палец к губам и прошептала: — «Роджер».
Услышав это имя, обе девочки поползли по кровати к Новали, вцепились в неё, обхватив за ноги, и уткнулись лицами в её юбку.
— А где Пинат? — тихо спросила Новали.
Черри указала на бугорок под одеялом.
— Там, — сказала она, а затем быстро отдернула руку и вцепилась в руку Новали.
Близнецы вцепились в нее; Новали, шаркая, подошла к кровати и откинула одеяло. Младенец, крепко спавший, выбрался из подгузника и лежал в расползающейся лужице свежей мочи.
— Пойдемте поищем вашу маму, — сказала Новали, но стоило ей повести их к двери, как они вырвались и бросились обратно к кровати — в безопасное убежище среди подушек и одеял.
Вернувшись в коридор, Новали ступала на цыпочках.
Дверь в комнату Лекси была закрыта; если за ней и раздавались какие-то звуки, Новали их не слышала — в ушах у нее громко стучала кровь.
Она хотела постучать, но не стала; хотела позвать Лекси по имени, но не смогла. Когда она повернула ручку, дверь сама распахнулась.
— О, Господи.
Пралин сидела, сжавшись в комок в углу; из одежды на ней были лишь обвисшие серые носки. Волосы, мокрые и слипшиеся, липли к лицу, а взгляд был пустым и сухим. Она раскачивалась из стороны в сторону, тихо поскуливая, словно испуганный зверек.
С нижней губы ей на старую болячку на колене стекала слюна.
Брамметт сидел на краю кровати, пытаясь открыть флакон с тайленолом — крышка была снабжена защитой от детей.
— Проклятая штуковина, — пробормотал он.
— Брамметт, скажи мне... — Новали так и не закончила фразу: в этот момент она увидела Лекси.
Кто-то укрыл ее одеялом до самого подбородка и положил на лоб влажную салфетку, но лицо оставил открытым.
Один глаз так сильно опух, что веко вывернулось наизнанку. Веко другого глаза было разорвано, и сам глаз, выпиравший из-под рваных тканей, следил за движениями Новали, когда та приближалась к кровати.
Прядь волос слиплась от темной слизи, сочившейся из ноздрей Лекси, а из ее щеки был вырван кусок плоти. Часть верхней губы была оторвана... лоскут кожи свисал на зубы.
Она издала какой-то звук, и нижняя губа попыталась сложиться в слово, но подбородок неестественно перекосился — словно лицо раскололось надвое.
— Лекси, не надо. Я сейчас позвоню...
Голова Брамметта резко вскинулась — словно он услышал, что Новали вошла в комнату.
— Ты нашла ее шляпку, — сказал он.
Новали с удивлением обнаружила, что сжимает в кулаке бархатную шляпку.
— О... Шляпка Пралин. Я... э-э...
Он быстро пересек комнату.
— Не называй ее Пралин, — бросил он, вырывая шляпку из рук Новали.
На нем были только белые трусы-боксеры; когда он отвернулся, Новали увидела, что сзади на ткани — темное пятно. На светлом пушке, покрывавшем заднюю поверхность его ног, запеклась кровь.
— Вот, — сказал он сестре. — Давай наденем шляпку.
Когда он коснулся ее плеча, девочка вскрикнула и дернулась в сторону, но он зашипел, успокаивая ее, и принялся гладить по волосам, пока она снова не начала раскачиваться. Он осторожно надел ей на голову шляпку, а затем натянул на лицо порванную вуалетку.
— Ее зовут Полин, — сказал он. — И она больше не малышка.
