Глава 2.

Она не помнила всего, даже спустя время. Не помнила мужчину, который нашел ее фотоаппарат на парковке для инвалидов. Не помнила, как кассир сунул ей в руку деньги, а менеджер проводил ее к скамейке прямо у входа.

Но она помнила, как кто-то хотел вызвать скорую, и помнила, как сказала, что с ней все в порядке, что ее парень поехал чинить машину и заберет ее позже.

И постепенно, пока они шли на обед... перекуривали... пополняли запасы на полках, пока мимо них сновали кассиры, грузчики и менеджеры, они забыли о беременной девушке на скамейке у входа, сидевшей под красно-бело-синим плакатом с надписью «СДЕЛАНО В АМЕРИКЕ».

К двум часам она проголодалась. Новали ела попкорн и пила колу из высокого пластикового стаканчика. Она съела два «Пэйдей» и дважды сходила в туалет. Новали пыталась придумать, что ей делать, но мысли об этом утомили её, а голова заныла, поэтому она съела ещё одну порцию «Пэйдей» и снова пошла в туалет.

Около трёх, худенькая женщина с синими волосами и без бровей подбежала и улыбнулась Новали.

— Рут Энн? Рут Энн Мотт! Ну, клянусь. Маленькая Рут Энн. Дорогая, я не видела тебя с тех пор, как умерла твоя мама. Сколько лет прошло? Двенадцать, четырнадцать?

— Нет, мэм, я не Рут Энн.

— Ты меня не помнишь, дорогая? Я сестра Хасбенд. Ты меня знаешь. Тельма Хасбенд. Конечно, ты меня тогда так не называла. Ты называла меня «Шельма», потому что не могла выговорить «Тельма». Но сейчас все называют меня сестрой Хасбенд.

— Но меня зовут не…

— Когда я видела тебя в последний раз, ты была совсем крошкой. А у тебя вот-вот родится ребенок. Разве это не чудо? Где ты сейчас живешь, Рут Энн?

— Ну, я жила в Теннесси, но...

— Теннесси. У меня была двоюродная сестра в Теннесси. Учительница. Но, когда она была в расцвете сил, ей сделали операцию.

Сестра Хасбенд понизила голос и наклонилась к Новали поближе.

— Гистерэктомия, вот что это было. И знаешь, после этого она уже не могла писать. Не могла написать слово «кошка», как они сказали. Конечно, ей пришлось бросить преподавание. Это ужасно, правда?

— Да, мэм, так и есть.

— Теннесси. Так ты просто возвращаешься, милая? Возвращаешься домой?

— Ну, не совсем. Но, похоже, я пробуду здесь какое-то время.

— О, это хорошо, Рути. Я думаю, это хорошо. Потому что дома ты получаешь то, чего не получишь больше нигде. Знаешь, что это?

— Нет, мэм.

— История, Рути. Дом там, где начинается твоя история.

— Да, полагаю, что так.

— Покойный брат Хасбенд говорил: «Дом — это место, где тебя подхватят, когда ты упадешь. А мы все падаем».

 — Он был вашим мужем?

— Нет. Он был моим братом. Настоящим человеком Божьим. Ты ходишь в церковь, Рути? Ты регулярно ходишь в церковь?

— Не регулярно.

— Что ж, это хорошо. Я думаю, это хорошо. Воскресная школа... изучение Библии...молитвенные собрания. Это уже слишком. Ни у кого нет такого количества грехов, чтобы так часто ходить в церковь.

— Да, мэм.

— Не стоит так над этим заморачиваться. - я? Теперь у меня только одна задача. Всего одна задача. Знаешь, какая?

— Полагаю, спасать души.

— О нет, Рут Энн. Души спасает Господь. А я спасаю пшеничные гроши. Нет, моя единственная задача — раздавать Библии. Вот чего хочет от меня Господь. Ты читала Библию, Рут Энн?

— Ну, не так внимательно.

— Это хорошо. Я считаю, что это хорошо. Люди, которые читают ее слишком часто, путаются. Поэтому я предпочитаю читать по одной главе за раз. Так люди могут разобраться в вопросах по мере их возникновения. Понимаешь, о чем я, Рут Энн?

— Да, мэм. Думаю, что да. — Новали коснулась шрама на руке, вспоминая о Глэдис.

— Жаль, что у меня нет для тебя Библии, милая, но я заходила на автобусную станцию и отдала последнюю. Встретила женщину, которая ехала в Новый Орлеан.

— О, ничего страшного.

— Знаешь, завтра я распечатаю тебе главу из Книги пророка Авдия. Авдий не слишком тебя запутает. Но я не могу оставить тебя с пустыми руками, милая. Пойдем со мной.

Сестра Хасбенд развернулась и направилась к двери, затем обернулась и жестом подозвала Новали.

— Пойдем, Рут Энн.

Новали не совсем понимала, почему последовала за женщиной с синими волосами от здания через всю парковку, но решила, что это не принесет ей больше неприятностей, чем уже есть. Сестра Хасбенд направилась к потрепанному синему пикапу «Тойота», переделанному под повозку «Конестога» с брезентовым тентом на кузове. Но брезент был порван, а поддерживающие его проволочные арки погнуты, из-за чего верхняя часть провисала посередине. На борту грузовика висела табличка белыми буквами: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПОВОЗ».

Сестра Хасбенд открыла дверь и вытащила соломенную корзину с красным бантом, привязанным к ручке. Она держала корзину перед собой и выпрямилась, как солдат по стойке смирно.

— Позвольт мне быть одной из первых, кто поприветствует тебя, — сказала она с интонацией и тембром плохого оратора. — И от имени города я хотела бы вручить тебе эту корзину с подарками от торговцев и банкиров, чтобы сделать твое возвращение домой как можно приятнее.

 

— Спасибо. — Новали взяла корзину.

— Смотри, Рут Энн. Здесь спички, телефонный справочник, пилочки для ногтей. Вот несколько купонов на скидку и карта города. Но есть одна вещь. Видишь этот ежедневник?

Новали кивнула.

— У меня они закончились на прошлой неделе. Это был единственный, который я смогла найти для себя, поэтому я записала туда две или три своих встречи. Мои собрания Анонимных Алкоголиков. Но если ты не алкоголичка, то поймешь, что эти даты не для тебя.

— Нет, мэм, я не алкоголичка.

— Хорошо. Думаю, это хорошо. Но помни, все мы падаем. Так говорил покойный брат Хасбенд.

— Сестра Хасбенд. Можно тебя сфотографировать?

Если вопрос и удивил её, то сестра Хасбенд этого не показала.

— Ну, почему нет, Рут Энн. Какая прелесть, — Она сняла очки и втянула живот, пока Новали не щёлкнула фотоаппаратом. Они вместе наблюдали, как проявляется снимок.

— О, кажется, у меня косоглазие. Я всегда так плохо получаюсь на фотографиях.

— Нет, всё хорошо.

— Ты правда так думаешь?

— Да.

— Ты милая, Рут Энн. Очень милая.

Сестра Хасбенд быстро обняла Новали, затем села в «Тойоту» и завела машину.

— Я живу на Эвергрин, Рути. Ты найдешь на карте. Последний дом слева. Приезжай туда, когда сможешь. И привози ребенка! Вам двоим всегда рады.

— Спасибо, сестра Хасбенд. И я вставлю эту фотографию в рамку, чтобы сохранить для моего малыша.

Сестра Хасбенд уехала, но Новали стояла на парковке и махала рукой маленькой крытой повозке, направлявшейся на запад, пока та не скрылась из виду. Вернувшись в магазин, Новали остановилась у деревянных качелей, выставленных у двери. Она провела рукой по темному дереву и подумала о прохладных желтых верандах и вьюнках, густо растущих на белых шпалерах.

— Старик на Стиккер-Крик делает качели из гикори.

Она повернулась на голос и увидела большого чернокожего мужчину, сидящего на ее скамейке.

— Они долго не прослужат, — сказал он. — Веревки порвутся в этом мягком дереве. Хочешь качели, которые прослужат долго, поезжай на Стиккер-Крик.

 — Где это? — спросила она.

— Ты новенькая в городе?

— Да.. Нет… Ну, я здесь не так давно.

— Тогда новичок.

Он улыбнулся и подвинулся на скамейке, приглашая её присоединиться к нему. Он был самым темнокожим мужчиной, которого Новали когда-либо видела, настолько темнокожим, что его кожа отражала свет. Она подумала, что если наклонится достаточно близко, то сможет увидеть себя в его лице. Он был одет в костюм, а рядом с ним на полу стоял портфель. Новали никогда раньше не видела темнокожего мужчину в костюме и с портфелем.

Она поставила свою пластиковую пляжную сумку и приветственную корзину между ними, оставив себе совсем немного места на другом конце скамейки.

— Меня зовут Уайткоттон. Мозес Уайткоттон.

— О… — Она начала называть свое имя, но передумала.

— Некоторые члены моей семьи сократили свою фамилию до Уайт. Но это не наша фамилия.

— Почему они решили ее изменить?

— Они нашли в ней какой-то позор. Сказали, что это рабское имя.

Мозес Уайткоттон на мгновение замер, уставившись на что-то, чего Новали не могла видеть.

— Имя важно, — сказал он. — Оно помогает понять, кто ты есть.

— Наверное, да.

— Верно. Имя — это важная вещь. Ты уже выбрал имя для своего ребенка?

— Нет, но я думаю над несколькими.

— Ну, не торопись. Нельзя торопиться в таких делах. Имя слишком важно, чтобы спешить.

Новали достала из пляжной сумки упаковку леденцов Life Savers, затем поставила сумку на пол, под скамейку. Верхний леденец Life Savers был зелёным, её любимым, но она предложила его Мозесу Уайткоттону.

— Спасибо, но я диабетик, мне нельзя сахар.

— Знаете, — сказала она, отправляя леденец Life Savers в рот. — Я думала о Венди, через «е», или, может быть, о Кэнди, если это девочка.

— Выбери своему ребёнку имя, которое что-то значит. Надёжное имя.

Сильное имя. Имя, которое выдержит много тяжёлых времён. Много боли.

— Я никогда об этом не думала.

— Раньше я был гравёром… делал трофеи, таблички. Вырезал и надгробия. Когда занимаешься чем-то подобным, начинаешь думать об именах.

— Да, наверное, так и есть.

— Понимаешь, выбранное тобой имя будет с твоим ребенком, когда ничего другого не будет рядом. Когда никого не будет рядом. Потому что ты не всегда будешь рядом.

— О, я никогда её не брошу. Не сделаю, как некоторые люди, которые просто уходят, исчезают из твоей жизни. Я никогда так не поступлю.

— Но ты не будешь жить вечно. Ты умрёшь. Мы все умрём. Я. Она. Ты.

Новали проглотила свой леденец.

— Ты умираешь прямо сейчас. Прямо в эту минуту. — Он посмотрел на часы, сказал:

— Прямо в эту секунду, — затем постучал по ним пальцем. — Видишь? Эта секунда прошла. Она исчезла. Больше не повторится. И пока я говорю с тобой, каждую секунду, пока я говорю, проходит секунда. Исчезает. Считай их. Они исчезают. Каждая из них приближает тебя к твоей смерти.

— Мне не нравится видеть это так.

— Ты когда-нибудь думала, что каждый год твоей жизни все больше приближает тебя к смерти. Конечно же, ты не знаешь, какой это будет день. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Новали кивнула, но едва заметно, словно слишком сильное движение могло нарушить её концентрацию.

— Послушай. Допустим, ты умрёшь восьмого декабря. Конечно, ты не знаешь точную дату, потому что ты ещё жива. Но в каждый год твоей жизни ты, что проживаешь восьмое декабря, не зная, что это годовщина твоей смерти. Понимаешь, о чём я?

— Да. — Новали широко раскрыла глаза, ошеломлённая этой поразительной новой идеей. —  Я никогда не задумывалась об этом в таком ключе.

— Нет, мало кто об этом задумывается. Но послушай, даже когда ты умрешь, твое имя останется. Нет. Оно будет записано в чьей-то Библии, напечатано в какой-нибудь газете. Высечено на твоем надгробии. Понимаешь, у этого имени есть история.

— А дом — это место, где начинается твоя история, — тихо сказала она.

— И эта история будет там, когда тебя не станет.

— Вот, — сказал он. Он взял свой портфель, и пока он поправлял его на коленях, Новали передвинула корзину «Добро пожаловать» на другую сторону и подвинулась к Мозесу Уайткоттону. Портфель был полон фотографий.

—  Зачем так много?

—  Я теперь фотограф. Хожу по магазинам и фотографирую младенцев.

—  Можно посмотреть?

Он перебрал дюжину фотографий. Улыбающиеся, хмурые, плачущие младенцы. Коричневые, чёрные, белые младенцы. Кудрявые, голубоглазые, рыжеволосые и лысые.

— Если вы приведете сюда свою малышку через несколько месяцев, я сфотографирую ее бесплатно.

—  Правда?

—  Конечно.

Мозес Уайткоттон вручил Новали атласную детскую книжку. - Мы отдаем их вместе с заказом на сто долларов. - Он открыл первую страницу. - Здесь вы должны написать имя своего ребенка. Убедитесь, что оно правильное.

—  Я так и сделаю.

Он собрал фотографии в портфель и захлопнул его.

—  Мистер Уайткоттон, могу я вас сфотографировать?

—  Меня?

Она кивнула.

—  Конечно.

Новали достала фотоаппарат из пляжной сумки, встала перед ним и сделала снимок.

В этот момент между ними возник молодой человек, светловолосый и ухоженный.

—  Привет, я Реджи Льюис. Моя девушка сказала, что вы ждете меня. Моуз?

—  Нет. Мозес Уайткоттон.

—  Ой, да, хорошо. Пройдемте в мой офис? - Реджи ушел, показывая дорогу.

—  Удачи. —  Мозес Уайткоттон протянул Новали руку.

Его рука была крепкой, сильной, и Новали понравилось это чувство.

—  Спасибо за альбом.

—  Всегда пожалуйста, - сказал он и ушел.

Новали смотрела ему вслед, потом посмотрела на фотографию в своей руке, на фотографию Мозеса Уайткоттона, и на мгновение, всего на мгновение, ей показалось, что она видит себя в его лице.

В начале восьмого Новали заказала чили-дог и рутбир на выбор. Затем она купила американский журнал для новорожденных, надеясь найти список имен на выбор, но там его не было. Вместо этого она прочитала статью под названием “Оставаться в форме во время беременности”, которая побудила ее съесть упаковку вяленой говядины для получения дополнительного белка, а затем совершить быструю прогулку. Она трижды обошла парковку, глубоко дыша диафрагмой, как и предлагалось в статье, но жара в Оклахоме быстро утомила ее, и она с трудом преодолела последний круг.

Она подняла глаза и увидела, как к зданию подъехал пикап и припарковался неподалеку. Задняя часть была заставлена маленькими деревцами, корни которых были обернуты мешковиной. На борту грузовика была надпись от руки: «Питомник Бена Гудлака. Фермеры, заботящиеся об окружающей среде».

Водитель, высокий, худой индиец, вышел и зашёл в магазин.

Его пассажир, маленький мальчик, ждал в грузовике. Новали подошла, несколько секунд изучала вывеску, затем провела пальцем по слову «Удачи». Мальчик, десятилетний двойник мужчины, высунулся из окна и наблюдал за ней.

— Тебя зовут Гудлак? — спросила она.

Мальчик кивнул.

— Хотел бы я, чтобы меня так звали.

— Почему?

— Потому что это сильное имя. Имя, которое выдержит много невзгод.

— Наверное, — сказал он. — Что случилось с твоей рукой? Он слегка коснулся шрама.

— Мне не повезло. — Новали указала на кузов грузовика. — Что это за деревья?

— Конские каштаны.

— Я никогда о таких не слышала.

Мальчик выскочил из машины, порылся в кармане и вытащил твердый коричневый орех… отполированный, блестящий.

— Вот. — Он протянул ей.

— Что это?

— Каштан.

Новали взяла его и покрутила в ладони.

— Он приносит удачу, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Мне сказал дедушка. Это был его дедушкин орех, потом папин, а теперь он мой.

— Им сопутствовала удача?

— Они были хорошими охотниками. Я тоже буду. — Он кивнул.

— Он приносит удачу только на охоте?

— Нет. Он хорош для многого. Помогает найти нужные вещи. Помогает найти дорогу домой, если заблудишься. Много чего.

Новали протянула ему конский каштан обратно.

— Сначала загадай желание, — сказал он.

— Желание?

— Да. Возьми его в руку и загадай желание.

— Но это не мой талисман на удачу, а твой.

— Да, но он сработает. Попробуй.

— Ну, хорошо. — Новали сжала пальцы вокруг конского каштана и крепко закрыла глаза, как ребенок, ожидающий сюрприза. Закончив, она вернула его мальчику.

— Что ты загадала? — спросил он.

— Если я скажу, оно не сбудется.

— Нет. Так только, когда загадываешь желание на падающую звезду.

— Можно тебя сфотографировать?

— Наверное, да.

— Встань прямо у двери своего грузовика, чтобы твое имя попало в кадр. Вот. Чуть левее. Хорошо.

Новали сделала снимок как раз в тот момент, когда отец мальчика вернулся к грузовику.

— Ты готов ехать, Бенни?

— Да. — Он открыл дверь и сел, затем улыбнулся Новали.

— Ну, пока.

— Пока, Бенни Гудлак.

Мальчик помахал рукой, когда грузовик отъехал. Новали пересекла парковку и направилась обратно в магазин.

— Мэм, подождите.

Она повернулась, прикрывая глаза от солнца.

— Подождите, — позвал Бенни Гудлак. Он бежал к ней, неся одно из маленьких каштановых деревьев. — Вот. Это для вас.

— Для меня? Зачем?

— На удачу. — Он поставил дерево на место для инвалидов.

— О, Бенни. Ты понял, что я загадала?

 — Да, мэм.

Затем он повернулся и побежал обратно к отцу.

 

Новали рассматривала детскую одежду, когда включился громкоговоритель. Голос звучал дребезжаще и отстраненно, как при плохой связи.

«Внимание, покупатели Wal-Mart! Сейчас девять часов, и ваш Wal-Mart Discount City закрывается».

У Новали перехватило дыхание, и у нее закружилась голова.

«Пожалуйста, подходите к кассам…»

Что-то екнуло в груди, что-то горячее и болезненное.

«Мы хотели бы напомнить вам о часах работы нашего магазина…»

Ее сердце забилось быстрее, биение было неровным, тяжелым.

«Мы открыты с девяти…»

Во рту было ощущение липкости и привкус холодного чили.

«И, как всегда, спасибо вам за покупки в Wal-Mart».

Она подавила жгучую отрыжку, резко повернулась и побежала к туалету в задней части магазина.

Кабинка была пуста, в комнате темно, но у нее не было времени искать свет. Ее тошнило снова и снова, пока она не почувствовала себя совершенно обессиленной.

Затем Новали села в темноте, стараясь не думать о том, в какой ситуации оказалась. Она пыталась выбросить это из головы весь день, но теперь мысли нахлынули. Она могла бы попытаться найти маму Нелл, но она не знала фамилии Фреда, предположила, что может быть какой-то судейский клуб, место, куда она могла бы позвонить, но, вероятно, было много судей по имени Фред. Она могла бы позвонить в Государственную школу для девочек, чтобы узнать, не осталась ли там еще Ронда Талли. Но кража фургона с мороженым была первым преступлением Ронды, так что, скорее всего, та уже свободна.

Она могла позвонить Реду, но сомневалась, что он пришлет ей деньги, чтобы она вернулась в Теллико-Лейнс, вероятно он уже нанял другую официантку.

Потом Новали подумала о Вилли Джеке. Она могла бы добраться автостопом, попытаться доехать до Бейкерсфилда самостоятельно. Но она не знала, была ли фамилия Джей Пола Пикенс или нет.

Она задавалась вопросом, действительно ли Вилли Джек бросил ее. А вдруг он поехал чинить машину? Или он просто подшучивал над ней? Он любил это делать. Может, он уехал, чтобы напугать ее, а потом попал в аварию…

А вдруг его похитили? Кто-то с пистолетом мог заставить его… Она видела подобные вещи по телевизору.

А вдруг…

Притвориться…

Просто притвориться…

Но Новали знала, что ничего из этого не произошло. И она знала, что маме Нелл будет все равно, где она, Ронда Талли, вероятно, даже не вспомнит о ней, а Вилли Джек двигался дальше без нее.

Она снова почувствовала привкус желчи, поднимающийся к горлу, ощутила сильную боль в желудке. Новали не знала, сколько времени провела в ванной. Она была слишком слаба, чтобы двигаться, слишком больна, чтобы обращать на это внимание.

Одежда была влажной, кожа — липкой. Голова словно оторвалась от тела. Когда она наконец смогла встать, ей показалось, что она видит все с какой-то большой высоты. Новали подошла к раковине и, держась за нее, умылась и прополоскала рот. Голова пульсировала, все болело, но она умылась, как могла, затем взяла свою пляжную сумку и осторожно вышла за дверь.

Магазин был темным и тихим. Впереди светил слабый свет, но она знала, что никого нет.

Новали нашла свои вещи у скамейки, где их оставила — корзинку из «Добро пожаловать», свой детский альбом, каштан. Она собрала их, словно собиралась уйти, словно направлялась домой.

И тогда она начала бродить, как люди, которые пришли из ниоткуда и которым некуда идти, — как Безумный Дэн из Теллико-Лейнс, который по ночам бродил по улицам, таская с собой обломки чужих жизней. Она бесцельно переходила из одного конца магазина в другой, мимо рядов телевизоров без экранов, стеллажей с игрушками без детей.

Она пробиралась мимо стопок простыней, коробок с конфетами и полок с посудой. Некоторые проходы она проходила по нескольку раз, другие — ни разу, но это было неважно.

А потом она увидела стол, круглый стол со стеклянной столешницей под красно-белым полосатым зонтом... место, где она могла бы посидеть с малышкой, выпить шоколадного молока и посмотреть на закат. Она провела рукой по гладкой стеклянной столешнице, смахивая пыль, расчищая место для книги и корзинки. Рядом нашла несколько тонких белых шпалер и поставила две из них по бокам стола, а между ними — деревце.

Новали опустилась на один из стульев, открыла пляжную сумку и достала фотографии Сестры Хасбенд, Мозеса Уайткоттона и Бенни Гудлака, а затем прислонила их к корзинке. Она подвинула книгу ближе к центру стола, а потом вернула ее на прежнее место.

Гораздо позже, когда она все-таки встала, она подошла к окну и выглянула на улицу. Начинал накрапывать дождь, и сильный ветер швырял капли в стекло. В струйках, стекавших по стеклу, отражались размытые неоново-желтые и красные блики, крошечные цветные всполохи. И вдруг на нее нахлынуло давно забытое воспоминание.

Она была совсем маленькой и не могла вспомнить, как и почему ее оставили одну на катке, заперли там. Сначала она была в ужасе... кричала, колотила в запертые двери, пыталась дотянуться до высоких окон. Затем она потянулась к выключателю на стене, нажала на него, и огромный серебряный шар в центре катка начал вращаться, разбрасывая по полу, стенам и потолку серебристо-голубые искры.

Страх отступил, разбился вдребезги, как стекло, и пятилетняя Новали Нейшн вошла в этот поток света, позволив ярким разноцветным искрам заплясать вокруг себя. Затем она начала кружиться. Под волшебным серебряным шаром, скользя ногами в чулках по отполированному до блеска деревянному полу, она кружилась... все быстрее и быстрее... руки свободно парили в воздухе... она кружилась... вертелась... была свободна.

Новали улыбнулась своей пятилетней версии, состоящей из одних локтей и коленок, и попыталась удержать ее, но девочка ускользнула в тень.

Затем семнадцатилетняя Новали Нейшн, на седьмом месяце беременности, с лишним весом в шестнадцать килограмм, тут, прямо посреди «Уолмарта», начала кружиться... все быстрее и быстрее... вертелась и кружилась... была свободна... в ожидании начала своей истории.