Глава 17.
Новали нашла «Роллей» на блошином рынке в Макалестере, в коробке с кулинарными книгами, призами за победу в боулинге и обрезками хлопчатобумажного тика. Мозес сказал, что на поиски может уйти несколько месяцев, но ей повезло.
Она старалась не показывать своего восторга, когда увидела камеру, помня слова сестры Хасбенд.
— Никогда не показывай, что тебе это нужно, дорогая. Веди себя так, будто ты не взяла бы ее, даже если бы тебе за нее заплатили. Скажи, что она грязная, сломанная… бесполезная. А потом назови цену.
Корпус выглядел так, будто пережил не одно сражение, но все же уцелел. Ремешок был порван, а верхний шов разошелся, из-за чего кожа по углам покоробилась.
Камера выглядела не такой потрепанной, как корпус, но была вся в царапинах и потертостях… и покрыта чем-то черным и липким. Новали сняла крышку с объектива и сдула слой пыли, для этого требовалось слишком много усилий.
Продавец сделал вид, что не замечает Новали, и изобразил интерес к неработающим пластиковым часам с кукушкой.
— Эта камера грязная, - сказала она, намереваясь последовать совету Сестры.
— Ага.
— Похоже, тут сломано.
— Нет.
— Даже не знаю, что с ней делать.
— Будь я на твоем месте, — сказал он, — я бы сделал несколько снимков.
— Сколько вы за нее хотите?
— Просил тридцать, но могу и уступить...
— Дам тридцать! — Слишком быстро, выпалила она.
Мозес неделю чинил затвор. Он сказал Новали, что ему нужно время, но она каждый день приезжала, надеясь, что камера будет готова. Когда он наконец отдал ей «Роллей», камера выглядела как новенькая — отполированная до блеска. Он починил и чехол: пришил ремешок и зашил швы, почистил кожу седельным мылом, а потом натирал воском, пока она не стала мягкой, как замша.
На следующее утро Новали закинула Америкус за спину и вышла из дома еще до восьми. Она фотографировала всё подряд: красных род-айлендских кур на заднем дворе Дикси Маллинс, тыквенные фонари на Хэллоуин, выстроившиеся в ряд на крыльце дома Ортисов, алые хризантемы Леоны, растущие вдоль забора. Новали сфотографировала пеструю кошку Генри, спящую на почтовом ящике, и пересмешника, пикирующего на белку. Она снимала детей, спешащих в школу, которые, жонглируя коробками с обедом и учебниками, брели по грязи, забрызгивая ботинки. Сфотографировала лысого мужчину, ожидающего у парикмахерской с табличкой «СТРИЖКА, ПОКА ВЫ ЖДЕТЕ».
Новали сделала еще несколько снимков крупной женщины, втиснувшейся в детский халат с символикой «Звездных войн», когда та вылезала из заглохшей машины на оживленном перекрестке.
В тот вечер, едва закончив работу, Новали пропустила ужин и снова взялась за дело. На кладбище она фотографировала старые надгробия, в парке — сломанных карусельных лошадок и сломанные качели. Она фотографировала деревья, мертвые и голые, с почерневшими от недавнего пожара ветвями и стволами, съездила в центр города, сфотографировала граффити, наклейку на бампер с надписью «Хватит наклеек на бамперы», ковбойский сапог, потертый и пыльный, одиноко стоящий посреди улицы, и Библию в мусорном контейнере — по словам Сестры Хасбенд, это означало, что кто-то совсем запутался.
Новали фотографировала все и всех — все было мишенью. Америкус была ее самой доступной жертвой и, конечно, наименее способной защититься. Сестра Хасбенд не возражала против того, чтобы тоже стать объектом съемки, — при условии, что ее предупредят заранее, чтобы она втянула живот и сняла очки. Но Форни не поддавался и снова стал носить вязаную шапочку, так что, если Новали заставала его на открытом месте, где негде было спрятаться, он мог хотя бы натянуть шапочку на голову и прикрыть лицо. В результате у нее набралось две дюжины фотографий гигантского мужчины с коричневой вязаной шапочкой на голове.
Новали работала в фотолаборатории Мозеса каждый вечер, иногда допоздна, пока все Уайткоттоны не ложились спать. Она работала до рези в глазах... до тех пор, пока ее пальцы не покрывались пятнами, а кожа не становилась потрескавшейся и воспаленной... пока ее одежда, волосы и кожа не пропитывались закрепителем. А потом, лежа в постели, она мечтала о том, как снова и снова будет делать снимки, одни и те же.
Соседи часто приходили к ней, каждый раз, когда она показывала им новые фотографии. Они хвалили ее талант, гордились ее работами. И приносили ей рулоны пленки — в подарок, как они говорили, для их подруги-художницы.
Они просили ее сделать для них фотографии и хотели заплатить, умоляли ее назвать цену, но она не брала с них денег. Она фотографировала с удовольствием: щенков кокер-спаниелей, их фирменные горячие булочки, свежие вмятины на бамперах. Она фотографировала их на дни рождения, на годовщины свадьбы, на фортепианные концерты. Новали сняла старшую дочь Ортисов в белом платье для причастия, сфотографировала антикварную «Виктролу» Леоны для ее племянницы в Нью-Джерси, сняла яйцо с тремя желтками, отпечаток ножки младенца и банку с зеленой фасолью, в которой оказался червяк, из-за чего мистер Спрок грозился подать в суд на корпорацию «Зеленый гигант».
Чем больше снимков делала Новали и чем больше проявляла, тем больше ей хотелось узнать о том, что она делает. Она изучала журналы по фотографии — «Камера&Даркрум» и «Фото Ревью». Она звонила в фотолаборатории в Сакраменто, штат Калифорния, и писала письма в Кодак в Рочестер, штат Нью-Йорк. Она задавала Мозесу тысячу вопросов и запоминала все, что он говорил.
Форни приносил ей стопки книг, и она читала о Гордоне Паркесе и Уильяме Генри Джексоне. Она изучала работы Доротеи Ланге и Альфреда Стиглица, Ансела Адамса и Маргарет Бурк-Уайт.
Однажды, в редкий выходной, она поехала на «Тойоте» в Талсу на свою первую фотовыставку. Она бродила по залам галереи, исписывала страницы заметками, а потом всю дорогу домой рассуждала о том, что узнала.
И вот, после всех этих часов, потраченных на обучение... после сотен снимков, дней и ночей в фотолаборатории, вопросов о выдержке, оттенках сепии и световых вибрациях... после всего этого Новали поняла, что для нее важно в фотографиях кошек, детей и карусельных лошадок... в девочках в белых платьях и старушках, пьющих чай... в ужинах в честь дня рождения и поцелуях в честь годовщины. Для нее было важно знать, что в тот момент, когда она делала снимок, она видела что-то так, как не видел никто другой.
Хрустким утром в конце ноября Новали встала задолго до рассвета, натянула джинсы и толстовку, схватила куртку и фотоаппарат и как можно тише выскользнула из трейлера. Она направлялась к хребту Ратлснейк-Ридж в десяти милях к востоку от города, чтобы снять рассвет. Хребет пролегал между двумя холмами, которые Сестра Хасбенд называла горами — Коттонмаунт и Даймондбэк. Она рассказывала истории о том, как они получили свои названия.
— Понимаешь, дорогуша, один мой знакомый парень умер самой ужасной смертью там, на Даймондбэк. Его крики были слышны до самого города. Когда его спустили вниз, на его теле не осталось ни одного места без следов от укусов. Даже в глаза. Говорят, насчитали около пятисот укусов.
От таких историй у Новали по коже бегали мурашки и снились кошмары. Она бы ни за что не поехала в Ратлснейк в теплую погоду, но сейчас было уже достаточно холодно, и она не боялась змей.
Припарковав «Тойоту» на обочине Со-Милл-роуд, она достала из кармана фонарик и пролезла через забор из колючей проволоки, огораживающий широкий луг, окутанный утренним туманом.
Примерно в четверти мили к северу равнина переходила в крутой обрыв, за которым протекал пересохший ручей.
Новали с помощью ивовой ветки измерила глубину ручья, перебираясь через него по плоским камням и упавшим деревьям.
В самом глубоком месте глубина была чуть больше полуметра. Она почти добралась до противоположного берега, когда что-то шлепнулось в воду в нескольких сантиметрах от ее ног, обрызгав ей брюки. Она направила луч фонарика в ту сторону, откуда донесся звук, но там осталась лишь рябь. Сразу за ручьем начинался крутой подъем. Туман рассеялся, когда она начала взбираться наверх. Под ногами хрустели сосновые иголки, издавая такой треск, что она остановилась и оглянулась, почти ожидая увидеть что-то позади. Услышав вдалеке крик петуха, она подняла голову и увидела, что небо на востоке краснеет. Тогда она ускорила шаг, решив добраться до вершины до рассвета.
Новали нравилось ощущать, как «Роллей» в чехле, висевший на ремне через плечо, касается ее бедра. На несколько мгновений она представила себя военным корреспондентом, который взбирается на гору, чтобы сделать снимки сражения в долине на другой стороне. Эту сцену она помнила по старому военному фильму. Несмотря на утреннюю прохладу, на полпути к вершине она сняла куртку и повязала ее вокруг талии. Ей было не только жарко, но и тяжело дышалось, что, по ее мнению, свидетельствовало о том, что даже в свои восемнадцать она уже начала стареть.
Она остановилась, чтобы перевести дух, но, поняв, что фонарик ей больше не нужен, что утреннего света достаточно, чтобы видеть дорогу, снова начала подниматься, словно участвуя в личной гонке с солнцем.
Новали знала, что осталось совсем немного... это было понятно по виду луга внизу. Когда Сестра Хасбенд говорила об этих холмах и называла их горами, Новали дразнила ее и называла их кротовыми кучами.
В конце концов, она жила в штате, где Аппалачи были у нее прямо за домом. Она знала, что такое настоящие горы, — единственное, чего ей не хватало в Теннесси.
Были слышны шорохи, доносившиеся из-под хвои и сухих листьев, — это были насекомые, полевые мыши, древесные лягушки... но они двигались слишком быстро, чтобы она могла их разглядеть. Более громкие звуки, доносившиеся издалека, — шорохи животных, пробирающихся сквозь деревья и подлесок, — скорее всего, издавали белки и еноты, но ей нравилось представлять, что это олени.
Когда Новали миновала последнюю полосу деревьев перед вершиной, перед ней открылся вид на хребет, протянувшийся более чем на милю между двумя холмами. Пока она изучала последний участок подъема, пытаясь решить, как лучше пройти, ее внимание привлекло какое-то движение: что-то пронеслось по хребту, едва различимое. Что бы это ни было, оно появилось и исчезло так быстро, что она даже засомневалась, видела ли что-то вообще, но сердце у нее бешено заколотилось, и она принялась возиться с застежками на чехле для фотоаппарата. Она только успела снять крышку с объектива, как снова увидела это существо, бегущее по поляне между скальным выступом и рощицей молодых сосен. Новали опустила взгляд, чтобы настроить фокус, и смотрела вниз всего долю секунды, но к тому времени, как она снова поймала в видоискатель хребет, существо исчезло.
«Олень», — подумала она, хотя силуэт был не совсем таким. Может, койот... или даже рысь, но с такого расстояния и в полумраке она не могла сказать наверняка. Ей нужно было принять решение: остаться на месте и рискнуть, надеясь сделать несколько снимков, неважно, с оленем или без, а могла сдаться и рвануть к вершине хребта, чтобы запечатлеть восход, ради которого и пришла. Решение было очевидным.
Осмотрев хребет через видоискатель, настроила фокус, выбрала нужный ракурс и стала ждать. Смотрела и ждала, пока снова не увидела его... он все еще бежал. Новали сделала снимок, повернула ручку, сделала еще один снимок... смотрела, как он бежит по безлесной местности, а потом увидела то, что казалось невозможным. Она была уверена, что это не то, что она подумала, и подняла голову, чтобы посмотреть на него своими глазами, как будто камера исказила изображение. Она подняла голову и увидела, что это не олень, не койот и не рысь, а мальчик. Голый мальчик бежал по хребту Ратлснейк.
В этот момент первые лучи солнца показались над хребтом, образовав золотистую светящуюся дугу, в центре которой бежал голый мальчик... худощавый смуглый мальчик по имени Бенни Гудлак, который мчался как ветер.
