Глава 30.
(прим Переводчика – внимание! в главе упоминается физическое и сексуальное насилие)
Когда оплачиваемый больничный закончился, Лекси пришлось уйти в неоплачиваемый отпуск по состоянию здоровья; тогда Новали освободила их квартиру — ту самую, с белой эмалированной мебелью, — перевезла вещи в сарай Мозеса, а детей забрала к себе и Америкус. К тому моменту, как Лекси выписали из больницы, все они уже успели обустроиться на новом месте.
Челюсть Лекси была скреплена проволокой, с которой ей предстояло ходить еще шесть недель; позже ей потребовалась бы пластическая операция на веке и губе — если, конечно, она смогла бы себе это позволить. У нее также были трещины в ребрах и растяжение запястья, но сильнее всего пострадал ее дух.
В первую неделю она почти все время спала под действием обезболивающих, а Новали тем временем старалась наладить быт так, чтобы избежать лишних трений. Получив десятидневный отпуск, она организовала для Брамметта и Полин курс терапии через социальную службу.
Она придумала, как устроить близнецов в детский сад на три часа в день, и разрешила девочкам Ортис каждый день после обеда гулять с малышом в парке. Затем Новали взялась за хозяйство.
Натянув во дворе дополнительные веревки для сушки белья, она вошла в ритм: стирать по пять загрузок каждый день. А вот готовка на восьмерых вместо двоих требовала сноровки.
В огороде еще оставались лук, бамия, помидоры и горох — запасов хватало надолго. А мистер Спрок, вечно сетовавший, что урожай пропадает зря, с радостью приносил корзины кукурузы, тыквы и картофеля.
Миссис Ортис научила ее готовить *калабазас мексикана* — разновидность тыквенного супа, который нравился всем, кроме Брамметта. Форни бросал в котел всё подряд, создавая галлоны загадочного варева, которое называл «сламгаллион», а Сертин приносила ящики батата, из которого Новали пекла хлеб и пироги.
Лекси питалась тем, что можно было втянуть через трубочку, но наотрез отказывалась от молочных коктейлей из батата. Когда она начала худеть, то написала Новали записку о том, что наконец-то нашла работающую диету.
Лекси могла говорить даже со скрепленной проволокой челюстью, но ей приходилось так искажать рот, что это пугало Полин и заставляло ее плакать, поэтому, если ей нужно было что-то сказать, Лекси писала записки. В каком-то смысле это было благом, ведь в тишине она, казалось, меньше страдала от боли.
Америкус суетилась вокруг, словно пятилетняя нянька. Она помогала близнецам одеться, давала малышу бутылочку и расчесывала волосы Полин, не дергая за спутанные пряди. Она оставляла для Брамметта маленькие угощения — на тарелке или под подушкой, — но он обычно отмахивался от них или швырял на пол. Лекси она дала колокольчик, чтобы та могла позвонить, когда ей понадобится свежая вода или захочется закрыть дверь.
Когда Лекси смогла вставать и ходить, она помогала по мере сил, но у нее было мало энергии, и она быстро уставала. Новали видела боль в ее глазах, но не думала, что она вызвана швами и скрепляющими конструкциями. Она ждала, когда Лекси заговорит о случившемся — о том, что с ними сделал Роджер Бриско, — но не торопила ее.
Однажды приходили двое полицейских и показывали Лекси фотографию, но на ней был не Роджер Бриско. Когда они ушли, Лекси легла в постель и пролежала там весь день. Полин, которая не могла вынести разлуки с ней, тоже легла.
Брамметт старался держаться подальше от матери, избегал комнат, где она находилась, и почти с ней не разговаривал. Но он наблюдал за ней, когда был уверен, что она не смотрит.
На первый прием к психологу в окружную службу охраны психического здоровья их отвезла Новали; она ждала, пока они были внутри. Когда час спустя они вышли, Полин плакала, прижимаясь к Лекси. А Брамметт вышел в одиночестве, топая ногами, и всю дорогу домой ехал в угрюмом молчании, прижавшись к дверце машины. Когда Новали припарковалась у дома, он пулей выскочил из машины и побежал к лесу, начинавшемуся в квартале от них. Вернулся он только после ужина.
В ту ночь Новали снился Форни — такое случалось с ней часто в последние месяцы. Он стоял снаружи дома, пытаясь найти вход, пытаясь добраться до нее. Но дверей было слишком много — сотни дверей, и все они были заперты, кроме одной.
Новали хотела окликнуть его, подсказать, какая дверь откроется, но не могла. Ей оставалось только ждать.
И тут она услышала скрип москитной сетки и поняла, что Форни нашел незапертую дверь. Но когда раздался знакомый металлический щелчок, она села в постели — сон исчез. Кто-то только что открыл входную дверь, и она знала: это не Форни Халл.
Тихо выбравшись из постели, чтобы не разбудить Америкус, она на цыпочках прошла по коридору в гостиную. Близнецы спали на диване, но Брамметта и его раскладушки там уже не было.
— Он вынес свою кровать на улицу. На террасу. — Лекси сидела за кухонным столом в темноте.
— Лекси, с тобой всё в порядке?
— Я встала, чтобы сходить в туалет.
— Хочешь воды? Или чего-нибудь еще?
— Я стояла рядом с раскладушкой и смотрела, как он спит. Но потом он проснулся и уставился на меня... и я увидела что-то в его глазах.
Новали села, поджав под себя ноги и укрыв ступни краем халата.
— Он что-нибудь сказал?
— Ни слова. Просто вскочил, схватил свою раскладушку и вышел через парадную дверь.
— Ну, он и раньше перетаскивал эту раскладушку. Никогда не знаешь, где он окажется к утру.
— Он ненавидит меня, Новали.
— Нет, это не так. Он просто растерян.
Лекси глубоко вздохнула и произнесла:
— В тот день я должна была работать до четырех, но пропустила обеденный перерыв и ушла в три, потому что Роджер возвращался из Форт-Уэрта.
— Ты уверена, что готова к этому, Лекси? — Новали потянулась к руке Лекси.
— Я заехала в детский сад за близнецами и малышом, а потом поспешила домой. Хотела принять душ и вымыть голову до приезда Роджера. Смыть с себя больничный запах. В общем, когда я подъехала, его машина уже стояла у дома. Я удивилась, ведь он говорил, что будет не раньше четырех. Но Пралин и Брауни были дома, так что я поняла: ему не пришлось ждать на улице, на жаре.
Лекси крепче сжала руку Новали; ее большой палец начал выписывать резкие круговые движения.
— Когда я открыла дверь, то услышала звук, доносившийся из глубины квартиры. Это был голос Брауни — казалось, он задыхается. Я подумала только об одном: он чем-то подавился. Сунув ребенка Черри, я бросилась вглубь квартиры, на этот звук. В мою спальню.
Лекси впилась ногтями в ладонь Новали, намертво сжав ее пальцы.
— Дверь во что-то упиралась. Пришлось подналечь, чтобы открыть ее. Там была Полин — она скорчилась на полу, закрыв лицо руками. А Роджер... он прижал Брамметта к кровати, тот перегнулся через край, и он...Роджер... — Дыхание Лекси участилось. — Он...он был на Брамметте, Новали...
Лекси покачала головой, словно пытаясь отогнать страшное видение.
— Я набросилась на него. Хотела убить. Больше всего на свете хотела. Кажется, я ударила его дважды, прежде чем... — Лекси задрожала. — Это всё, что я помню. — Она выпустила руку Новали и уронила голову на грудь.
— Ты не могла уберечь их от этого, Лекси. Но, возможно, спасла от чего-то еще более худшего. Избив тебя, он сбежал. И как бы ужасно это ни было для Брамметта... и для Полин...
— Ты ведь знаешь, что он не тронул ее?
— Да, мне сказали в больнице.
— Когда он попытался... попытался…ее вырвало прямо на него.
И тут вошел Брауни. И тогда он переключился на Брауни.
— Лекси, Брамметт понимает, что твоей вины тут нет. Но он ведь еще совсем маленький. Ему нужно время.
— Интересно, сколько? Целая жизнь?
— Может быть, когда полиция найдет Роджера Бриско и посадит его в тюрьму... может, тогда вы с детьми сможете...
— Мы уже никогда не будем прежними, Новали. Никогда. — Лекси поднялась из-за стола и бесшумно зашагала по кухне. На секунду Новали показалось, что она возвращается в свою комнату, но та остановилась и обернулась.
— Как такой человек, как Роджер Бриско, нашел меня? Как он меня нашел и понял, что может со мной такое сотворить? С моими детьми?
— Что ты имеешь в виду?
— Он ведь специально искал таких женщин, как я: с детьми, одиноких. Глупых женщин.
— Ох, Лекси...
— Но другие... те женщины — они ведь сразу его раскусили, правда? Они поняли, что он зло. А я не увидела. Не поняла. И теперь мне придется с этим жить, но я не знаю как. Не знаю, смогу ли.
— Сможешь! Ты сможешь, Лекси! Тебе уже приходилось страдать. Это не первый раз, когда ты...
— Но на этот раз дело не только во мне. Это мои дети, черт возьми. Мои дети.
— Именно! И им больно. Возможно, это самая сильная боль в их жизни, потому что они потеряли то, что уже не вернуть, то, чего у них больше никогда не будет. Это исчезло, Лекси. Роджер Бриско это отнял!
— Ублюдок!
— Да, он такой. Но ты пережила и других. Каждый раз, когда кто-то из них бросал тебя беременной, уходил от тебя и ребенка, он причинял боль вам обоим. И я знаю, что это за боль. Но посмотри, что они оставили после себя.
— Ага. Грязное белье, фальшивые чеки, засранные унитазы.
— Они оставили нам этих маленьких человечков, которые круглый год празднуют «неправильные» праздники... болеют розеолой и лишаем... пачкают кровью наши блузки и писают на юбки, теряют ключи, тащат домой собак с чесоткой и кошек с глистами...
— Проливают лак для ногтей на наши лучшие туфли, — добавила Лекси, — и роняют любимые серьги в измельчитель отходов.
— Смыть в унитаз наш единственный хороший лифчик, надеть бархатную шляпку с вуалью…
— Но Новали, что я скажу Брамметту и Полин, когда они спросят, почему это с ними случилось? Что мне им сказать?
— Скажи им, что жизнь может измениться с каждым нашим вдохом. Господи, мы обе это знаем. Скажи им, чтобы они отпустили прошлое, ведь такие люди, как Роджер Бриско, никогда не побеждают. И скажи, чтобы они изо всех сил держались за то, что у них есть: друг за друга и за мать, готовую отдать за них жизнь — и чуть было не отдавшую.
Новали подошла к кухонному окну и отодвинула занавеску.
— А еще скажи им, что в каждом из нас есть частица зла…
Она видела, как Брамметт спит на своей раскладушке, свесив руку, а его лицо пятнами освещает лунный свет, пробивающийся сквозь листву конского каштана.
— Но скажи и о том, что есть в нас и добро. И что жить стоит только ради этого добра. Поэтому мы должны обязательно передавать его дальше.
