Глава 20
Смотреть на Джереми, чье тело от шеи и ниже покрылось красными пятнами, пока он мучился в жару, было невыносимо. Хотя я и знала, что он поправится и станет как новенький, сердце всё равно предательски сжималось от страха. Насколько же иронична судьба: будь ты хоть трижды будущим величайшим рыцарем, перед лицом болезни ты бессилен.
Пока я днями напролет не отходила от его постели, Элиас и близнецы выглядели совершенно подавленными, будто их сковал страх. В поместье воцарилась та самая тишина, о которой я так мечтала, но воздух был пропитан тревогой. И почему я так хотела, чтобы они стали поспокойнее? Сейчас я бы всё отдала, лишь бы вернуть ту хаотичную энергию, что обычно сотрясала дом с самого утра.
— …Шури. Ты здесь?
— Да. Я здесь.
— Я умираю?.. Кажется, я умираю.
— Не говори глупостей. С чего бы тебе умирать?
— И то верно. Не могу же я позволить тебе вздохнуть с облегчением…
Говорят, когда тело болит, разум становится по-детски беззащитным. Сгорая в сильной лихорадке, Джереми то проваливался в сон, то приходил в себя, бормоча подобные вещи. В конце концов, в его затуманенных изумрудных глазах появилось странное, отчаянное выражение, и он заговорил о том, чего никогда бы не сказал в здравом уме — о событиях, предшествовавших смерти моего мужа.
— Не то чтобы я правда тебя ненавидел… Просто ревновал, потому что казалось, что отец любит тебя больше, чем нас.
— Теперь всё в порядке. Даже если и ненавидел — это уже не важно.
— Меня злило, что ты заняла мамину комнату. …Но, знаешь, на самом деле я уже почти не помню её лица. Как она выглядела?.. Шури, ты знаешь?..
Я опустилась на колени у кровати, просунула руку под одеяло и крепко сжала горячую, как огонь, ладонь мальчика. Бедный ребенок, он сейчас в том самом возрасте, когда родители нужны ему больше всего… Но здесь была только я. Как и в прошлой жизни, я убрала с его лба влажные от пота золотистые волосы и поцеловала его в бледный лоб.
— Теперь твоя мама — я. Пообещай, что вместо неё будешь помнить моё лицо…
Джереми какое-то время безучастно смотрел на меня расфокусированным взглядом своих темно-зеленых глаз, а затем вдруг обнял меня руками за шею и прошептал севшим голосом:
— Сделай так, чтобы жар ушел, Шури. Поворчи там на Деву Марию, пусть она перестанет меня мучить.
Если бы только у меня была такая власть. Но даже если я и совершила прыжок во времени, я всё еще не могла явиться к богу с претензиями.
В реальности люди оказались куда милосерднее богов. Пока Джереми болел, отовсюду летели полные сочувствия письма, рекомендации с советами и редкие лекарства. Особенно кстати пришлись особые маковые леденцы, присланные герцогиней Нюрнберг с короткой запиской — они отлично помогали унять боль, когда мальчик метался в лихорадке.
Был еще один человек, заслуживающий благодарности. Когда непрекращающийся кашель и ярко-красные пятна наконец начали отступать, нас навестил наследный принц Теобальд. Он улыбнулся и извинился за то, что не смог зайти раньше.
— Я сам когда-то переболел корью, так что мне ничего не грозит. Очень уж хочется поглядеть на этого сорвиголову, когда он лежит пластом и только кряхтит.
У меня не было причин отказывать. В итоге визит Теобальда подействовал как мощный катализатор выздоровления. Точнее говоря, он вернул Джереми, окончательно растерявшему силы за дни болезни, его привычный облик.
— Что такое… Ваше Высочество, вы-то здесь что забыли? Пост наследного принца — это, оказывается, такая простая работенка?
— Что, завидно? Завидуй молча, а в следующей жизни сам рождайся принцем, малявка.
— Это злоупотребление статусом. Вы о "noblesse oblige"* вообще слышали?
*(П.П. Noblesse oblige - французская крылатая фраза, которая дословно переводится как "благородство обязывает". Если говорить просто: чем выше твой статус, тем достойнее ты должен себя вести.)
…Судя по привычному ехидству, он определенно шел на поправку. Его вредный характер никуда не делся.
— Давай, стряхивай с себя эту хворь. Пора ехать на охоту на лис. Посмотри, какие синяки под глазами у твоей матери из-за тебя, неблагодарный сын.
— Любая мать должна быть благодарна судьбе за такого выдающегося сына, как я.
— Боже, ну когда ты уже станешь хоть каплю скромнее?
— Я подумаю об этом в тот день, когда Ваше Высочество победит меня на мечах. Шури, я есть хочу.
Хотя они только и делали, что целыми днями препирались, Теобальд навещал нас ежедневно до самого выздоровления Джереми, становясь ему верным собеседником. Благодаря этому у меня появилось немного времени, чтобы перевести дух и успокоить остальных троих детей, которые за эти дни совсем извелись от тревоги. Его доброта была настолько искренней, что мне стало даже неловко — в прошлом я и не подозревала, что он может быть таким замечательным человеком.
— Слушай, а почему вы тогда так сцепились? Мне правда любопытно.
Шел десятый день с начала болезни. Вечер. Я только что убедилась, что остальные дети поужинали, и теперь наблюдала, как Джереми ест куриный суп, когда Теобальд внезапно задал этот вопрос. Я уже и сама почти забыла об том инциденте.
Джереми, скребший ложкой по тарелке так, словно вымещал на супе злость за все дни голодовки, яростно нахмурился и зыркнул на принца. Всё, что он соизволил ответить, было:
— А вы спросите у своего кузена.
— Джереми...
Трудно отчитывать больного ребенка, но я не могла сдержать вздоха. В этот момент я даже почувствовала, что зря дала слабину и так его баловала! Благородный принц, глядя на мои страдания, лишь понимающе и привычно усмехнулся.
— Всё в порядке, маркиза. Ха-ха. Если оба этих упрямца держат рот на замке, то кого из них мне еще донимать?
— Похоже, кузен вас не на шутку недолюбливает. И за что он вас так?
— Твоя прямолинейность меня ранит. Не сказал бы, что он меня ненавидит. Наверное, просто переходный возраст сказывается.
— Ого, да у вас явная склонность к бегству от реальности.
— Кхм! Бить правдой — это подло!
— А-а-а! Нападать на больного — вот что подло!
Я оставила этих двоих возиться и дурачиться на кровати и вышла из комнаты с подносом.
Передав пустую посуду служанкам, я заглянула в кабинет, чтобы по-быстрому разобраться с бумагами, до которых не доходили руки, и когда наконец вернулась в спальню, то обнаружила, что оба парня каким-то образом умудрились завалиться и уснуть без задних ног.
Мой взгляд упал на открытый пузырек с маковыми леденцами на комоде. Я растирала их в порошок и по чуть-чуть добавляла в молоко, но они, видимо, решили, что это просто обычные конфеты. Глядя на этих будущих столпов империи, которые в обнимку натрескались лекарственных сладостей и вырубились, я невольно вздохнула. Не поздновато ли им в таком возрасте конфеты воровать?
Я немного помедлила, раздумывая, стоит ли будить принца, но в итоге передумала. Я осторожно поправила позы спящих юношей, разметавших руки и ноги, и укрыла их одеялом.
Никогда не думала, что увижу такую картину: наш старший сын и наследный принц спят бок о бок, как ни в чем не бывало. Буду подкалывать их этим до конца жизни. С этой коварной мыслью я наблюдала за их мирным сном, и вдруг поймала себя на мысли об их сходстве. И Теобальд, и Джереми рано потеряли матерей, и оба были наследниками — один империи, другой знатного рода. Неудивительно, что они так сблизились. И хотя у Теобальда отец жив, но насколько я знала, Его Величество император никогда не отличался особой нежностью к своим детям.
...Ах, кстати, что там с юным лордом Нюрнбергом? Всё ли с ним в порядке? Герцог показался мне на редкость строгим родителем...
Пока мысли о мальчишках, которых я раньше толком и не знала, роились в голове, я похлопывала рукой по мягкому шелковому одеялу и тихонько напевала. Это была колыбельная, которую я когда-то пела близнецам.
...Ха-а, кто увидит — обсмеет.
"Цветы уже склонили головы над кроватью,
И овечки вернулись в свой загон.
Ночная сова поет свою нежную песню, засыпай.
Спи, мое дитя, мой милый малыш.
Под защитой ангелов в своих снах,
Спи сладким райским сном, мой малыш..."
***
— ...Я так рада, что он благополучно поправился. Должно быть, вы сильно переживали.
— Благодарю за заботу. Ваше лекарство нам очень помогло.
Свежее утро ранней зимы. Болезнь, так измучившая моего старшего сына, наконец отступила.
Я сидела в гостиной поместья Нюрнбергов — интерьер здесь был выдержан в строгом, изысканном стиле, отличном от нашего — и пила чай с герцогиней. Я и сама собиралась нанести визит вежливости, чтобы поблагодарить её, но герцогиня опередила меня, пригласив к себе.
...Честно говоря, я была немного удивлена. Символ императорского дома Бисмарков — белый орел, сжимающий в когтях пасть хищного зверя. Среди шести знатных домов, поддерживающих этого орла, первыми стоят "Голубоглазые волки" — семья, в чьих жилах течет больше всего императорской крови.
Если наш дом Нойванштайнов отвечал за финансовое благополучие империи, то Нюрнберги несли ответственность за стабильность трона и политические интриги. Естественно, главой светского общества должна была быть Хайде фон Нюрнберг, супруга герцога и невестка нынешней императрицы. Однако, насколько я помнила, она никогда не любила светские собрания. Болезненная и довольно замкнутая, она не примыкала ни к одной фракции и всегда придерживалась строгого нейтралитета.
Я до сих пор не знала, почему у неё всегда такой печальный взгляд, но почему же сейчас эта тихая женщина сидит передо мной с таким тревожным видом, словно никак не решается начать разговор?
Хайде, с её тонкими светло-голубыми волосами и хрупким телосложением, казалась мне изящной восковой куклой. Глядя на неё, я невольно проникалась сочувствием: каково такой нежной даме справляться с напором двух "волков" — мужа и сына? Голос её, когда она наконец заговорила, был таким же тихим и нерешительным, как и её облик.
— Послушайте, леди Нойванштайн... На самом деле, у меня есть к вам одна просьба.
— Просьба? Я сделаю всё, что в моих силах.
Что бы это ни было, мне выгодно принять протянутую руку. Кто бы мог подумать, что шанс привлечь на свою сторону вечно нейтральную герцогиню представится так скоро.
— Дело в том, что... это касается моего сына.