Контент удален!

Глава 27.

Когда преподобный ТОМАС поднялся на кафедру, прихожане церкви приготовились к плохим новостям. Они знали, что это произойдет. Но не из-за торжественного выражения, которое избороздило лицо преподобного глубокими морщинами. Они привыкли к такому взгляду, полагая, что это связано с необходимостью доставить их в Царство Небесное. Нет, сегодня проповедника выдало не лицо. Это были его ноги.

В те утренние часы, когда пальцы его ног не отбивали ритм духовных песен, которые пел хор, открывая службу, они знали, что им вот-вот откроется что-то неприятное, возможно, даже трагическое. И сегодня его отполированные до блеска черные ботинки так и остались приросшими к полу, даже когда хор запел “Молясь о моем пути в землю обетованную”, его любимую песню, которая всегда заставляла его ноги танцевать.

Теперь, опасаясь услышать самое худшее, что кто-то из них скончался, они с тревогой оглядывались по сторонам, чтобы увидеть, кого не хватает.

— Братья и сестры...

При звуке его богатого, глубокого голоса они замолчали, испугавшись новостей, которые он собирался им сообщить.

— Проповедь, которую я приготовил для вас сегодня, была навеяна преображением нашего молитвенного дома. Каждый раз, собираясь вместе, мы восхищаемся все новыми свидетельствами удивительного мастерства нашего благодетеля, имя которого по-прежнему остается неизвестным. Только за последнюю неделю мой кабинет был заново покрашен, мусор, сваленный за сараем, убрали, а инструменты и материалы в подвале переложили и аккуратно расставили вдоль стен. Отрывок из Писания для сегодняшней проповеди был взят из Второго послания к Коринфянам. «Каждый уделяй по расположению сердца, не с огорчением и не с принуждением; ибо доброхотно дающего любит Бог».

Обычно, чтение Писания сопровождается дружным «аминь», но на этот раз прихожане замерли в тревожном ожидании.

— Но вы не услышите проповедь, которую я приготовил для вас сегодня утром. Я приберегу ее для другого раза. Для того раза, когда на сердце у меня будет не так тяжело, как сейчас.

— Сейчас начнется, — прошептала сестра Ханна Галилее, которая уже напряглась в предчувствии.

— Сегодня утром, когда я был в подвале, я сделал шокирующее открытие.

Преподобный Томас подождал, пока стихнет взволнованный шёпот, и продолжил.

— Друзья мои, в наш священный дом проник злоумышленник. По залу прокатился коллективный стон, к которому присоединился лишь один голос.

— Как христиане, — продолжил преподобный, — мы стремимся следовать заповедям Господа, в том числе той, что изложена в Исходе, глава 20, стих 4: «Не делай себе кумира ни из чего, что на небе вверху, ни из чего на земле внизу, ни из воды под землёй».

— Аминь, — негромко произнесли четыре голоса, когда преподобный Томас достал из-под кафедры предмет, накрытый коричневым полотенцем.

— Но, как мы знаем, есть те, кто не внимает заповедям Господа. — Затем проповедник театральным жестом сдернул полотенце, обнажив каменного Будду, при виде которого прихожане встревожились.

Сестра Корделия, все еще не оправившаяся после недавнего акта вандализма в ее доме, содрогнулась от страха, вспомнив, как девятилетний соседский мальчишка швырнул камень в кухонное окно. Брат Джуниор, который еще не успел прийти в себя после утреннего визита к жене в дом престарелых, разрыдался. Брат Сэмюэл, перенесший два сердечных приступа, сунул под язык таблетку нитроглицерина. А сестра Ханна, которая всегда была на грани истерики, закричала: 

— Господи, помоги нам!» — и так напугала своего мужа, что он подпрыгнул и ударился голенью о скамью перед собой.

— Я спрашиваю вас, слуг нашего Отца Небесного, может ли кто-нибудь из вас пролить свет на то, что этот нечестивый идол делает в доме Господнем?

Прихожане снова замолчали и, подавшись вперед и откинувшись назад, вглядывались в лица своих друзей и соседей. Затем они, словно по команде, повернулись и с недоверием уставились на Галили Джексон, которая с трудом поднялась на ноги.

                                                                    ***

— Ох, мистер Бу, у меня так сильно дрожали ноги, что я думала, они меня не удержат. Точно так же я чувствовала себя в школе, когда мне приходилось вставать и читать вслух. Внутри все сжималось, во рту пересыхало, руки тряслись. Я вставала очень медленно, отчасти потому, что мои старые кости грозились взбунтоваться, а отчасти для того, чтобы понять, что я буду говорить, если мне удастся заставить свой рот работать. И тут из глубин моей памяти всплывает образ тощей десятилетней девочки с пепельно-серыми ногами, которая что-то тараторит мне на ухо, напоминая о том дне, когда меня вызвали читать стихотворение мистера Конти Каллена. Стихотворение было длинное, но я выучила его наизусть. Я читала его дома для мамы раз сто и не пропустила ни слова. Но в тот день в школе, когда я стояла перед одноклассниками и учительницей, все было по-другому. Кажется, я дошла до середины стихотворения, слово за словом, и вдруг мой рот перестал меня слушаться. Просто взял и перестал.

Галили щелкнула пальцами, чтобы показать Бую, как внезапно может наступить немота.

— Я слышала эти слова у себя в голове, но не могла произнести их, хоть убей. А потом, когда некоторые мальчишки начали хихикать и показывать на меня пальцами, случилось самое ужасное. Я расплакалась, и от этого они засмеялись еще громче, весь класс, даже девочки. А потом я описалась. Описалась прямо там, у своей парты, на глазах у всех учеников в классе и у учительницы, и у моих ног образовалась лужа.

Галили поерзала на стуле, испытывая неловкость от воспоминаний о себе десятилетней, которые до сих пор, спустя полвека, причиняют ей боль.

— Ну, — сказала она, возвращаясь к своему рассказу, — когда я поднималась на ноги в церкви, в голове у меня снова всплыла та неловкая ситуация, и я подумала, не подведет ли меня снова мой язык. И знаете, что я сделала, мистер Бу?

Буй покачал головой.

— Я помолилась. Я молча помолилась и попросила Бога дать мне слова, чтобы рассказать им о вас, о вашем Будде и о том, как вы оказались в церкви и стали там работать. И, слава Господу, моя молитва была услышана. Я рассказывал все это, ни разу не останавливаясь. Просто рассказал все без утайки. Но когда я подумала, что сказала все, что хотела, и уже собиралась сесть, в моей голове всплыло стихотворение мистера Каунти Каллена, и на этот раз слова не застряли там. Нет, сэр! Я даже не подозревала, что собираюсь произнести их вслух, слова сами слетали с моих губ, мой голос был мягким, как взбитое масло, а рот работал нормально. Действительно, прекрасно.

Галили наклонилась вперед на стуле, затем закрыла глаза и начала декламировать.

Я творю и тёмных богов, не страшась высоты,

Дерзко придаю даже Тебе черты пустоты.

В венце из волос мятежных — мрак и горький укор,

Терпение держится ровно, пока не рушится взор.

Оно колеблется так, как велит земная беда,

А прикосновения гнева — горячи и быстры всегда.

Они взмывают к щеке, что под ударом горит,

К взору усталому, что в сумраке тихо скорбит.

Прости, Господь, если нужда моя день ото дня

Лепит из веры людской причудливые края.

Пусть эта форма не вечна, пусть она лишь на миг,

Но в ней — вся боль, что я в сердце своём берегу, словно крик.

                                                             ***

Когда Галили открыла глаза, они были полны слез.

— Ну, мистер Бу, когда я закончила, они все притихли, застыли на своих местах, как статуи, и проповедник тоже был похож на статую. Затем, после ужасно долгого, как нам показалось, молчания, преподобный Томас склонил голову, и мы последовали его примеру, когда он спросил у Бога, что ему делать, но не успел он произнести и слова, как поднялся ветер и зазвенела люстра. И все эти маленькие стеклянные кристаллы, которые вы отполировали, заиграли, отбрасывая на нас крошечные лучики света, и, кружась, они издавали мелодичный звон, похожий на музыку, которая, несомненно, была угодна Господу. После этого проповедник не колебался. Он очень аккуратно завернул вашего Будду в полотенце и сказал, что вернет камень на прежнее место, а потом снова призвал нас к молитве. И знаете, о чем он просил, мистер Бу?

— Нет.

— Он просил Бога, чтобы тот хранил вас в своих объятиях.