Контент удален!

Глава 33.

Закусочная, закрытая на три дня, открылась только в пятницу утром, после похорон.  Но те, кто пришел, пришли не потому, что были голодны.  Большинство заходили просто поболтать, пытаясь осмыслить произошедшее.  Некоторые пришли прямо с кладбища.  Они пришли, чтобы отдать дань уважения матери Сэма и его брату Дону, который приехал из Айдахо, куда они переехали вскоре после смерти Кайла Келлама. 

Но хотя Дон стал священником, он не стал проводить панихиду по Сэму, как ожидали многие.  Он предоставил это право баптистскому проповеднику, который совсем не знал Сэма, решив, что посторонний человек сможет сказать о Сэме что-то более лестное, чем он сам. 

Многие разговоры в то утро в пятницу велись за барной стойкой у Кейни, где собравшимся было так же трудно найти что-то хорошее о Сэме, как и его брату.  Но поскольку они считали, что о мертвых плохо не говорят, а Сэм едва успел пробыть под землей и часа, они с восхищением вспоминали, что его ботинки всегда были начищены до блеска, а пикап содержался в чистоте.

Но большая часть разговоров после похорон Сэма велась на заднем дворе, где полдюжины мужчин, чернокожих и белых, чинили автобус Кейни. Преподобный Томас, брат Джуниор и муж сестры Грейс, Дженнингс Вашингтон, принесли запчасти от своего разбитого воскресного автобуса, а остальные — Бильбо, Солдат и Хукс — поделились инструментами, парой хороших покрышек и рулевым колесом, которое Куинтон нашел на свалке к северу от города. Но все они с энтузиазмом вызвались помочь Бую починить автобус, об этом проекте они узнали, пока ждали в больнице в понедельник вечером.

Но больше всех усердствовала Галили, которая готовила на кухне курицу с клецками, черноглазым горошком и кукурузным хлебом. Она настояла на том, чтобы помочь с готовкой, потому что Кейни ночевал в больнице, а Вена оставалась там днем. Молли-О была рада помощи и компании, хотя они в основном перешептывались, боясь разбудить Кейни, который вернулся из больницы почти в восемь утра. Но они зря волновались. Кейни уснул, едва добравшись до кровати, и спал так крепко, что даже не услышал, как Вену стошнило в ванной всего через несколько минут после того, как он закрыл глаза.

                                                                 ***

Когда Вена вошла в палату интенсивной терапии, она на всякий случай постаралась изобразить на лице улыбку. Но ничего не изменилось.

Буй все еще был в коме.

Хирург восстановил поврежденную селезенку, восстановил поврежденную почку и вылечил сломанную ключицу. Но из-за сотрясения мозга все, что они могли сделать, это ждать. И они ждали уже три дня.

Вена пододвинула стул к кровати, чтобы сделать то, что ей сказали медсестры.

— Говори, — сказали они. — Притворись, что он тебя слышит. Просто говори.

— Итак, как у тебя дела сегодня, а? Да, я вижу. Ты выглядишь намного лучше.

Она протянула руку через поручни кровати Буи и переплела свои пальцы с его.

— Я? Я в порядке. Но у меня есть одна маленькая проблема. Похоже, я беременна. Ты узнал об этом первым. Рада этому? Нет, я бы так не сказала. Ну, я постараюсь, но не знаю, сможешь ли ты меня понять. Понимаешь, Буй, я просто не создана для материнства. Мне кажется, во мне чего-то не хватает. Я имею в виду, что не чувствую ничего по отношению к тому, что растет внутри меня. И это довольно грустно, не так ли? Другие женщины, когда беременеют, думают, что это самое чудесное событие в их жизни. Они только об этом и говорят. Мальчик? Девочка? Они начинают придумывать имена и шить лоскутные одеяла. Они покупают детские кроватки и плюшевых мишек, начинают принимать витамины, бросают курить. Ну да, я бросила, но только потому, что меня от них тошнит. И не только от сигарет. От кофе, лука, яиц. Давай не будем об этом, а то меня опять стошнит. Но, я хочу сказать, что не представляю себя с младенцем на руках, поющей колыбельную. Боже, я даже колыбельных не знаю. Вот моя сестра Хелен, она была бы отличной матерью. Она любила детей. Еще в детстве говорила, что хочет детей. Заставляла меня играть в дочки-матери — она была мамой, а я дочкой. Конечно, я соглашалась. Пришлось. Она была моей старшей сестрой. А я? Я хотела только одного — уехать куда-нибудь. Забраться на лошадь и скакать как можно дальше. Залезть в кузов отцовского пикапа, куда бы он ни направлялся. Я просто хотела двигаться дальше. Я всегда была такой. Выезжала на дорогу и смотрела, куда она меня приведет. Я думала, что всегда есть что-то новое, что-то, что ждет меня дальше по шоссе, в следующем городе или за следующей горой. Вот и вся история. Тебе, наверное, трудно это понять, ведь ты так рад своему ребенку, но...

В дверях остановилась медсестра, посмотрела на Буя, улыбнулась Вене и ушла.

— Кажется, мое время вышло, Буй... Я знаю, но нам дают всего десять минут, а возвращаться сюда разрешают только раз в два часа. Нет, Кейни не знает, даже не догадывается. У него и так хватает проблем. Я имею в виду, что бы он делал с ребенком? А что будет, когда он подрастет? А что, если он станет таким же, как Бренда? Черт, а что, если он станет таким же, как я? Не может усидеть на месте, нигде не чувствует себя как дома. И знаете почему? Потому что дом — это не навсегда. Это только в кино бывает. Посмотри, что стало со мной и с Хелен. Посмотри на себя, Буй. Ты живешь в церкви. Кейни живет в кафе. По-моему, ни у кого больше нет дома. Так что я избавлюсь от ребенка. Но для меня это не впервой. Нет, больно не будет. По крайней мере, физически. А что насчет остального? Мне было всего семнадцать, так что я уже не помню, что именно чувствовала. О, иногда я смотрела на младенцев и думала о своем. Но вот что забавно... Понимаешь, если бы я родила того ребенка, он появился бы на свет в апреле. Так что я выбрала дату. Восемнадцатое апреля. Теперь каждый год восемнадцатого апреля я мысленно отмечаю ее день рождения. И думаю: Сегодня ей исполнилось бы пять. На этой неделе ей было бы одиннадцать. В следующий вторник ей было бы пятнадцать. С ума сойти, правда? Но...

Вена встала и перекинула ремешок сумки через плечо.

— Знаешь что, Буй? Я никогда никому об этом не рассказывала. И я не знаю точно, почему рассказываю тебе, но я уезжаю и думаю, что ты сохранишь это в тайне, когда я уеду. Я не могу больше ждать, но мне хотелось бы остаться до тех пор, пока ты снова не встанешь на ноги. Кейни никогда особо не нуждался во мне, но ты ему нужен. Ты и Молли-О. Нет, я не вернусь. Понимаешь, Буй, Кейни хороший человек. Прекрасный человек. Он заслуживает кого-то гораздо лучше меня.

— Простите, мэм. — Это была та же медсестра, что заходила раньше. — Извините, но..

— Конечно. Я пошла. — Затем Вена наклонилась и провела пальцами по щеке Буя. — Отдыхай. Увидимся через пару часов. И мы снова поговорим.

                                                                  ***

 Обычно Вена возвращалась из больницы затемно, когда за дело брался Кейни. Поэтому, когда она вошла в половине пятого утра, он понял, что что-то изменилось.

— Что случилось? — спросил он, готовясь услышать плохие новости.

— Он очнулся, Кейни! Очнулся час назад! — Молли-О радостно вскрикнула, выбежала из кухни и бросилась обнимать Вену. Кейни расплылся в улыбке и выдохнул, словно все это время сдерживал дыхание.

— Ты с ним говорила? — спросила Молли-О. — Он кажется...ну, он вёл себя разумно?

— Он почти ничего не говорил, не показывал, что помнит, что случилось, но спросил, не было ли для него письма от жены, и велел мне проследить, чтобы мерин получил свою морковку.

— О, слава тебе, Господи, — прошептала Молли-О.— Его чертова морковка. — Кейни впервые за много дней рассмеялся.

— Перед тем как я ушла, приходил врач. Сказал, что инфекцию удалось взять под контроль, и он думает, что уролог может завтра снять катетер и посмотреть, как работает почка. Но он сказал, что все идет хорошо.

— Я позвоню Лайфу. — Молли-О потянулась за телефоном.

— Я читала ему, Кейни, — сказала Вена, присаживаясь на табурет.— Какой-то рыболовный журнал, который я нашла в приемной. А когда я закончила, то подняла глаза и увидела, что он смотрит на меня. Он спросил: «Мисс Вена, вы сегодня едете на рыбалку?»

Вена дала волю слезам, а Кейни потянулся через стойку и взял ее лицо в ладони.

— Он выкарабкается, Вена.

— Да. Он сильный.

Молли повесила трубку и сказала:

— Жизнь только начинается.

— Ты выглядишь такой усталой, Вена. Давай я принесу тебе что-нибудь поесть. Как насчет цыпленка с клецками по-галилейски?

— Звучит заманчиво.

Молли поспешила на кухню, когда зазвонил телефон.

— Я принесу его обратно, — сказала она. — Готова поспорить, что это Ванда Сью пытается сделать сенсацию в новостях”.

— Она права — сказал Кейни. — Ты выглядишь измученной.

— А как насчет тебя? Ты выглядишь не более отдохнувшим, чем я себя чувствую.

— Я проспал почти до полудня.

— Как у вас сегодня дела?

— Нормально. Похоже, пройдет еще некоторое время, прежде чем они запустят автобус, но Молли и Галили поддерживали здесь порядок.

— Она ушла?

— Да, недавно. Док Корли снова заходил.

— И что?

— Он говорит, что мерину не стало лучше. Думает, что начинается заражение. Он меняет лекарства, но...

— Но что?

— Он по-прежнему считает, что мерина нужно пристрелить.

— И что ты ответил?

— Я сказал, что подождём ещё несколько дней.

                                                      ***

Кейни заснул около одиннадцати, а Вена, притворяясь беспокойной, сидела в столовой с книгой. Она прождала почти до полуночи, когда услышала его тихое похрапывание, прежде чем проскользнуть на кухню, взять длинный острый нож и выйти наружу, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Она приготовила все, что ей понадобится, еще вечером, когда ходила в сарай проверить, как там мерин, сухие ветки для костра и сверток, который спрятала неподалеку.

— Извини, что заставила тебя ходить с такой ногой, — сказала она, останавливая мерина. — Но ты и так достаточно настрадался.

Выведя коня из конюшни, она привязала его к платану неподалеку от сложенных ею дров. Разведя огонь, она достала припрятанный сверток и разложила то, что было в нем, в стороне. Затем она взяла нож и вернулась к мерину.

— Это не займет много времени, мальчик.

Животное повернуло к ней голову, в его глазах отражались отблески костра, когда она обрезала ему гриву и хвост, шепча что-то успокаивающее, пока работала.

Закончив, она присела на корточки у костра, налила воды из пластиковой бутылки в грязь и руками превратила ее в жидкую кашицу.

Когда костер разгорелся, она взяла большой кусок чистой хлопчатобумажной ткани и стала размахивать им в дыму, поднимавшемся от пламени, одновременно нараспев произнося слова и звуки, которые передавались от ее прадеда к деду, а от него к ней, из памяти, такой же древней, как и само ее племя.

Продолжая напевать, она оборвала стебли шалфея, которые собрала, и сложила их в небольшую кучку перед собой. Затем она взяла по горсти шалфея и конского волоса и растерла их в ладонях.

Наконец она размазала грязь по ткани и смешала ее с шалфеем и конским волосом.

Закончив, она подошла к мерину, опустилась на колени и приложила компресс к его ноге, а луна тем временем рисовала на ветвях платана причудливые узоры.