Контент удален!

Глава 37.

Единственным рождественским украшением был потрепанный пластиковый венок на витрине. Ни елок, ни гирлянд, ни кудрявых Барби, ни леденцов. Даже рождественский вертеп так и стоял в коробке.

Когда Молли-О начала таскать в дом коробки с украшениями и мишурой, Кейни попросил ее не развешивать их в этом году. Он просил об этом каждый год, но она каждый год его не слушала. Но на этот раз в его голосе прозвучала глубокая печаль, которой она раньше не слышала. И ей не нужно было гадать, в чем причина. Она попыталась настоять на своем и повесить венок, но потом сдалась без дальнейших споров, в каком-то смысле даже обрадовавшись, что ей не придется сталкиваться с напоминаниями о Бренде: о Санте, которого она смастерила во втором классе и который всегда стоял на верхушке елки; о старой туфле на высоком каблуке, украшенной макаронами, покрытой золотой краской и набитой искусственным остролистом; о ее любимых украшениях — соломенных мышках, керамических эльфах и красных птичках с настоящими перьями.

Но теперь, когда до Рождества оставалось всего два дня, закусочная выглядела так, будто по ней прошелся Гринч, она задумалась, не совершила ли ошибку.

— Что-то ты сегодня припозднился, — сказал Куинтон, когда Солдат вошел в дверь. Солдат скинул пальто и подошел к столу, за которым Куинтон доедал остатки печенья с подливой, а Хукс допивал вторую чашку кофе.

— Похоже, не я один проспал, — сказал Солдат. — Вижу, чертовой газеты еще нет.

— Не-а. — Молли-О налила ему кофе и взяла пустую тарелку Куинтона. — Не могу сказать, что этот новый разносчик чем-то лучше Большого Фиба.

— Да, но, насколько нам известно, этот все еще живет на Земле.

— Малыш Фиб все еще придерживается своей версии о том, что его папашу держат в плену на Марсе?

— Черт возьми, да. Он становится таким же невыносимым, как его старик. Если так пойдет и дальше, ему придется сменить имя с «Малыша» на «Большого».

— Будешь завтракать, Солдат? — спросил Кейни, выходя из кухни и усаживаясь за стойку, чтобы выкурить сигарету.

— Только если Буй приготовит.

— Он ещё не пришёл, — сказала Молли-О. — Галили попросила его закрыть дверь на заднем крыльце, чтобы освободить место для его жены и ребёнка, когда они приедут.

— Они всё ещё во Вьетнаме?

— Нет, они оттуда выбрались, — ответил Хукс. — Буй сказал мне, что они были в лагере для беженцев в Малярии.

— Чёрт, Хукс. Малярия — это болезнь.

— А разве муж Вильмы не болел ею однажды?

— У Рекса не было ничего, что случилось бы с ним один раз.

— Кстати о болезнях, — сказал Солдат, — смотрите, кто пришёл.

— Доброе утро, Ванда Сью, — поздоровался Кейни, когда она вошла и заняла своё обычное место за стойкой.

— Газеты ещё нет? — спросила она.

— Нет, мы как раз говорили, что с тех пор, как Большой Фиб улетел на Марс, ничего не изменилось.

— На Марс? — Ванда Сью потянула себя за мочку уха, давая понять, что хочет кое-что рассказать. — Да вы даже близко не угадали. Вы даже не на той планете.

— Я так понимаю, ты знаешь больше, чем мы.

— А разве не всегда так?

— Ну, что бы там ни было, мы из тебя это клещами не вытянем.

— Он улетел на Юпитер. — Ванда Сью театрально развернулась на табурете лицом к слушателям. — На Юпитер, во Флориду.

— И какого черта ему понадобилось во Флориде?

— Думаю, ты бы тоже дал деру, если бы за тобой охотились братья Мосьер.

— Да, наверное, — ответил Солдат. — Но я бы не остановился во Флориде. Я бы поехал на Кубу, даже если бы пришлось добираться вплавь.

— Похоже, Большой Фиб крутил шашни с женой Джейка Мосьера, и его застукали.

Куинтон присвистнул.

— И тогда эти двое придумали инсценировать его похищение космическим кораблем.

— Думаю, если Джейк Мосьер когда-нибудь его догонит, Большой Фиб пожалеет, что не связался с этими инопланетянами.

Когда Хукс увидел подъезжающий автобус, он спросил:

— Почему Буй сегодня за рулем? В воскресенье?

— Нет, Хукс. Воскресенье наступает сразу после субботы. Каждую неделю. Но ты продолжай в том же духе, и у тебя получится.

— Машина Буя стоит на бетонных блоках за домом Галили», — сказал Кейни.

— Слушай, — сказал Хукс, когда Буй вошел в дом, — я слышал, ты готовишься к приезду своей семьи.

— Да, сестра Галили построит дом для меня, моей жены и ребенка.

— Ну и хорошо. Дом — это важно, конечно.

— Для меня — да. Но некоторые люди боятся дома.

— И кто же тебе это сказал? — спросила Молли О.

— Мисс Вена.

После того как Буи ушел на кухню, все молчали и не двигались с места, пока Кейни не развернулся и не укатил в свою комнату.

                                            

                                                                      ***

— Думаю, мне пора идти, - сказала Молли, выходя из спальни Кейни и на ходу надевая серьги со стразами.

— Ух ты! — Сказала Кейни.

Она приняла душ и переоделась из рабочей одежды в вишнево-красное шелковое платье с глубоким вырезом, достаточно глубоким, чтобы была видна ложбинка между грудями.

— Тебе это платье идет.

—  О, это старое платье?

— Иди сюда, дай я срежу ценник с рукава этой старой штуки.

Молли покраснела, когда Кейни достал свой перочинный нож и срезал ярлычок.

— Я никогда раньше не видел тебя такой расфуфыренной.

— Ну, Кейни, не дразни меня.

— Похоже, это действительно особый случай.

— Лайф назвал это ужином в канун Рождества.

Когда Буй вышел из кухни, вытирая руки полотенцем, он сказал:

— Мисс Хо, вы слишком хороши собой.

— Спасибо, Буй.

— Она идёт на ужин к своему парню.

— Кэйни, он мне не парень.

— Да? Попробуй ему это скажи.

— Слушай, мне не хочется уходить так рано, но…

— Конечно. — Кейни обвел рукой пустое кафе. — Прямо здесь, в самый разгар наплыва посетителей.

— И как только я выйду за дверь, появится дюжина клиентов.

— Иди отсюда.

— Ладно. Увидимся утром.

— Ну, кто знает. Может, утром ты еще будешь с Лайфом.

— Кэйни! Буй подумает, что я какая-то гулящая.

— А что значит «гулящая»?» — спросил Буй.

— Я тебе потом объясню, — сказал Кэйни. — Когда она уйдет.

Молли-О надела пальто, посмотрела в зеркало, проверяя, не смазался ли макияж, и, помахав на прощание, выскользнула за дверь.

— Буй, может, на сегодня закончим?

— Да, сэр, мистер Чейни. Кухня полностью готова и…

Кэйни развернулся и взял трубку после первого же гудка.

— Сигналь и Ори, — ответил он, — но мы закрыты.

Услышав ее тихий вздох, он закрыл глаза и ждал в тишине, пока она не назовет его по имени.

 

                                                              ***

Буй никогда не выезжал на автобусе дальше окраин Секвойи, никогда не обгонял другие машины и даже не сигналил. Он никогда не ездил быстрее разрешенных тридцати пяти миль в час, всегда уступал дорогу другим водителям и никогда не выезжал на встречную полосу, даже если имел на это право.

Но когда он выехал на шоссе и разогнал автобус до шестидесяти пяти миль в час, ощутив всю мощь, скорость и власть, которые были в его руках, с ним начала происходить странная трансформация. Он ловил себя на том, что обгоняет огромные грузовики, подрезает спортивные автомобили и сигналит упрямым водителям, плетущимся по полосе для обгона. Терпение, робость и уступчивость, привитые ему культурой, в которой он вырос, с каждой милей сходили на нет. И к тому времени, как автобус с ревом пересек Ред-Ривер, устремившись в безлунную техасскую ночь, Буй был полон решимости и чувствовал себя за рулем как тигр. Кэйни, сидевший в кресле рядом с водительским, почти ничего не говорил, пока они мчались через Даллас после полуночи, Уэйко в три часа ночи и Остин перед рассветом.

Даже когда они добрались до Сан-Антонио в самый разгар утреннего часа пик, Кейни, казалось, не замечал, как Буй лавирует в плотном потоке машин, протискивая автобус в немыслимые промежутки между ними, перестраиваясь из ряда в ряд и выкрикивая на вьетнамском предупреждения тем, кто осмеливался встать у него на пути.

 

                                                        ***

— Вот оно, — Кейни указал на облупившуюся, потрескавшуюся вывеску «Апартаменты “Маджестик”».

Но здание горчичного цвета выглядело еще менее величественно, чем вывеска. На пустыре вокруг комплекса валялись алюминиевые банки, два погнутых велосипедных колеса, коробки из-под фастфуда и нижняя половина ржавого металлического стула. Качели без сидений стояли на трех ножках рядом с детским надувным бассейном, в котором плавала раздавленная резиновая уточка в двух дюймах мутной воды. У обочины десятилетний «Мустанг» с четырьмя спущенными шинами стоял напротив пикапа, кузов которого был забит раздувшимися мусорными пакетами. Буй припарковался за пикапом, прислонил самодельный фанерный пандус к верхней ступеньке автобуса и подождал, пока Кейни спустится на твердую землю. Ему предстояло преодолеть с полдюжины ступенек, но Буй подтолкнул кресло вверх по земляному склону рядом с ними и дальше по потрескавшемуся тротуару.

— Четырнадцатый, — сказал Кейни. — Надеюсь, это не наверху.

— Если по лестнице, я вас понесу, мистер Чейни. — Буй указал на последнюю дверь на первом этаже.

— Я вижу четырнадцатый.

Когда они подошли к квартире, Кейни достал расческу и провел ею по волосам, а затем посмотрел на Буя, ожидая одобрения.

— Сойдет, — сказал Буй.

Кейни глубоко вздохнул и постучал — три быстрых удара, за которыми последовали звуки шагов внутри. Через несколько мгновений она открыла дверь.

Она была босиком, в джинсах и клетчатой рубашке, а ее волосы, которые были длиннее, чем в их последнюю встречу, были заплетены в косу, перекинутую через плечо. Она уставилась сначала на Кейни, потом на Буи, не в силах скрыть удивление.

— Мы тебя разбудили?

— Нет, но я не думала, что вы придете так рано. Не думала, что вы отправитесь в путь вечером.

— Автобус хорошо ходит по ночам, мисс Вена. И быстро.

Она посмотрела мимо них на улицу, где был припаркован автобус; затем, словно внезапно вспомнив о хороших манерах, распахнула дверь шире и сказала:

— Входите.

После того, как Буй помог Кейни перетащить его кресло через порог, он начал пятиться.

— А теперь я пойду посплю в своем автобусе.

— Ты можешь отдохнуть здесь, Буй.

Но он был уже почти на улице, когда окликнул его снова,

— Нет, спасибо, мисс Вена. Я сплю в своем автобусе.

Когда Кейни вкатился в комнату, она закрыла дверь и неловко остановилась перед ним, засунув одну руку в карман джинсов.

Затем она торопливо сказала,

— Как насчет кофе?

— Звучит заманчиво.

Он хотел понаблюдать за ней, пока она ходит по тесной кухне, но боялся, что она поднимет голову и встретится с ним взглядом, поэтому притворился, что интересуется ее квартирой, хотя смотреть было особо не на что.

Помещение было аккуратным, но маленьким и обшарпанным. Мебели было немного, потертый диван и разномастное кресло с дырявой подушкой, два столика и дешевая красная лампа под выцветшим пластиковым абажуром. Прислоненная в углу, тощая рождественская елка, на которой не было ничего, кроме полудюжины леденцовых палочек, стояла на страже трех упаковок с подарками, валявшихся на полу.

— Я заварила его пару часов назад, так что он, наверное, очень крепкий, — сказала она, протягивая ему чашку, а затем устроилась в кресле со своей.

— Ну что ж… — Кейни не знал, с чего начать.

 — Как дела в закусочной? 

— Думаю, всё по-прежнему.  Буй пытается научить Пятнышко кое-каким трюкам, но у него не очень получается.

 — А мерин? 

— Я катаюсь на нём почти каждый день. 

— Только держи его подальше от выстрелов. 

Они помолчали, глядя в свои чашки.  Внезапно из соседней квартиры донеслись звуки рэпа, а через несколько секунд откуда-то сверху послышался глухой стук. 

— А ты как, Вена?

— Я? Я в порядке. Я работаю в приюте для животных, правда, пока на полставки.

— Что ж, спасать животных — это у тебя хорошо получается.

— В основном я занимаюсь уборкой и присматриваю за животными. Это приют, где животных не усыпляют, так что…

— Что привело тебя в Сан-Антонио?

— Ну, ты же знаешь. Лодка плывет туда, куда плывет.

Они рассмеялись, чтобы снять напряжение.

— Ты давно здесь?

— С тех пор, как уехала из… Почти семь месяцев.

— Не думал, что ты задержишься на одном месте так надолго. Собираешься остаться здесь на какое-то время?

— Не знаю.

— Ну, ты поставила елку, так что, думаю, ты пробудешь здесь по крайней мере до завтра. Звук сирены неподалеку дал им повод помолчать, по крайней мере несколько секунд, но когда он стих, Вена поставила чашку с кофе на стол рядом с собой и принялась теребить дырку на джинсах.

— Я рад тебя видеть, Вена.

— Правда?

— А почему бы и нет? Из-за того, что ты ушла? — Он покачал головой.— Ты была честна со мной, с самого начала сказала, что не останешься.

— Я хотела оставить тебе записку.

— Не могла найти карандаш? Затем, натянуто улыбнувшись, он наклонился вперед и поставил чашку на стол рядом с ней.

— Я не знала, что сказать.

— Как насчет «прощай»?

— Да. — Вена закусила губу. — Я была тебе должна.

— Ты мне ничего не должна. Он резко отошел и направился к окну, за которым наблюдал за то, как шелудивая собака лакает воду из пластикового бассейна.

— Кейни, я пару раз пыталась тебе написать.

— Да неужели? — спросил он с едва сдерживаемым сарказмом.

— Я хотела рассказать, почему ушла.

— О, думаю, я знаю почему. — Вена от неожиданности выпустила ручку чашки, и кофе выплеснулся на ее джинсы.

— Живу в задней комнате захудалого кафе. Готовлю бургеры, обслуживаю столики. Одно и то же изо дня в день. Я не ожидал, что ты захочешь этого. — Он рассеянно погладил листочек маленького плюща на подоконнике. — Я удивлен, что ты оставался так долго.

— Насчет этого ты ошибаешься. Мне понравилось быть там, с тобой.

— У тебя забавный способ показать это. Ты исчезаешь без единого слова, разделяя нас на пятьсот миль...

— Ты был добр ко мне, Кейни. Думаю, слишком добр. И это напугало меня.

— Доброта убивает, не так ли?

— Послушай, Кейни. Я не могу винить тебя за то, что ты злишься, но…

— Черт возьми, да, я злюсь!

— Тогда какого черта ты сюда пришел? — сказала она, и ее голос повысился от гнева.

— Какого черта ты меня об этом попросила? — он закричал.

Они смотрели друг на друга через всю комнату, и в воцарившейся между ними неловкой тишине было слышно, как снаружи женщина кричит по-испански, а неподалеку хнычет ребенок.

Кейни достал из кармана сигареты, взял одну из пачки и, подумав, предложил Вене.

Она покачала головой.

—  У меня нет пепельницы, но я тебе что-нибудь принесу.

Она вернулась из кухни с крышкой от банки. Когда она протягивала ее ему, их пальцы соприкоснулись.

—  Спасибо, — сказал он.

Она открыла окно и, встав рядом с ним, выглянула наружу.

— Кейни, я всю свою жизнь убегала. Я убежала из дома, от сестры, от мужа. Потом я убежала от тебя.

— Но все это время я не знала, что человек, которого я пыталась оставить позади, была я.

Она повернулась, заложила руки за спину и прислонилась к стене.

— Видишь ли, я никогда не верила, что кто-то может по-настоящему любить меня, считала, что я недостаточно хороша. Поэтому я сбежала от людей, которые заботились обо мне.

Она пошевелилась, повернула голову и посмотрела Кейни в глаза.

— Я думала, что делаю тебе одолжение.

Она хотела уйти, но Кейни взял ее за руку и удержал на месте.

— Вена, я не знал ни девушку с татуировкой в виде черепа на руке, ни ту, что сделала аборт в Санта-Фе, ни ту, что попала в тюрьму в Абилине. Я влюбился в женщину, которая вошла в мою жизнь с трехногой собакой на руках, посадила меня на лошадь и показала мне мир, который, как мне казалось, я потерял... в женщину, которая обняла меня и снова научила танцевать.

Вена глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

— А я влюбилась в мужчину, с которым она танцевала.

Боясь поверить в то, что услышал, Кейни вглядывался в ее лицо в поисках правды... и нашел ее в ее глазах.

— Почему ты мне не сказала, Вена? Почему ты не сказала этого, когда мы были вместе?

— Потому что тогда я не знала, что могу позволить тебе любить меня.

— И ты думала, что сможешь остановить меня, если уйдешь?

—  Да. Но кое-что произошло, Кейни, и я получила еще один шанс.