Контент удален!

Он ожидал, что Чха Сон Хван сбежит, но, узнав, что тот поджал хвост и забился в нору, всё равно не смог сдержать раздражения.

Трус, которому не хватало ни ума, ни смелости ответить за свои поступки, умел только тупо творить херню. Чха Юна бросало в дрожь от одной мысли, что он связан с этим ничтожеством кровными узами.

Чха Сон Хван был таким с самого детства. Совершенно пустой внутри, он был болезненно одержим внешним лоском. Если на нём не было идеально отглаженного костюма-тройки и даже подтяжек для носков, он в такие дни и близко к офису не подходил. Более того, по любому пустяку он умудрялся созывать в компании по несколько бесполезных совещаний или пресс-конференций на дню.

А его жалость к себе была поистине феноменальной: он угробил не один и не два бизнес-проекта, но, вместо того чтобы признать ошибки, без конца искал оправдания и строил из себя трагического героя.

И этот нелепый цирк безотказно действовал на старшее поколение семьи. Чха Сон Хван оставался для консервативных, жалостливых родителей той самой больной занозой в сердце. Будучи первенцем, он во всём понемногу уступал младшему брату, Чха Юну, и ему просто не хватало зрелости скрывать свою зависть.

Дома он был обожаемым, драгоценным старшим сыном, но пресса всегда уделяла куда больше внимания Чха Юну. Его безупречная внешность, музыкальный талант, а также абсолютно нетипичная для чеболей простота в общении вкупе с диким, необузданным характером казались публике невероятно притягательными.

Обречённый вечно оставаться лишь тенью брата, Чха Сон Хван с ранних лет страдал от тяжелой депрессии. В нём развился жгучий комплекс неполноценности перед младшим — крайне стойкое, отравляющее чувство.

Когда Чха Юну было одиннадцать, его падлборд перевернулся. Пронзительный панический крик матери разнёсся по пляжу:

— Юн! Юн..! Да что вы все стоите и просто смотрите?!

Дежурные спасатели бросились в воду, на берегу в мгновение ока собралась толпа. Погружаясь на дно, Чха Юн сквозь толщу воды до последнего видел лицо Чха Сон Хвана. В его глазах, полных подступающих слёз, читались больное удовлетворение и чистый восторг.

Чха Юн без конца твердил, что это старший брат заманил его на глубину и перевернул борд, но семья предпочла сделать вид, будто ничего не произошло — то ли из нежелания раздувать скандал, то ли искренне веря, что их первенец на такое не способен. Парня даже не отчитали.

Окончательно разочаровавшись как в Чха Сон Хване, так и во всей родне, Чха Юн предпочёл семейному бизнесу музыку. Братья разъехались по разным домам. Однако даже расстояние не остановило пакостей, рождённых уязвленным эго Сон Хвана. Тот фабриковал грязные скандалы вокруг младшего, портил рояли перед его концертами и распускал слухи, будто Юн поступил в университет по блату за взятки, выдавая эту ложь за чистую правду.

Но Чха Юн был не из тех, кто станет молча сносить подобные бесчинства.

Ещё в детстве, едва не утонув, он усвоил: правда ничего не решает. И нашёл собственный способ проучить брата.

Где бы Сон Хван ни находился и кто бы ни стоял рядом, Чха Юн просто заявлялся туда и жестоко его избивал. Старшему оставалось лишь беспомощно закрываться от ударов. Репутация Чха Юна в высшем обществе летела к чертям, но ему было плевать. После череды таких кровавых уроков Сон Хван сломался и больше не смел к нему соваться.

Следующие три года всё было тихо, пока…

— Умри… просто сдохни уже, пожалуйста! Умоляю тебя! Чха Юн!

Голос Чха Сон Хвана, звучавший на палубе лайнера за секунду до того, как Юн потерял сознание, до сих пор стоял в ушах. Тот не просто пытался устранить брата, узнавшего тайну Ю Ка Ён, — он собирался избавиться от тела.

— Сукин сын.

Лицо Чха Юна помрачнело. Он задействует все мыслимые связи и ресурсы, чтобы сгноить этого ублюдка в тюрьме. Тот, трясущийся над своей фальшивой честью, скорее покончит с собой за день до того, как предстать перед камерами журналистов у здания прокуратуры.

— Объявлен в розыск?

На вопрос Чха Юна Пак Чон Ху хмуро покачал головой:

— Дело с радиоактивными матрасами завернули ещё до начала официальных продаж, так что пострадавших нет. До ордера на арест вряд ли дойдёт…

— А Ю Ка Ён?

— Они полностью отрицают обвинения. Если так пойдёт и дальше, дело закроют за недостатком улик.

— Блять, из какой конторы их адвокаты?

— «Ёнлим». Похоже, председатель нанял их лично.

— Ха.

Чха Юн криво усмехнулся, словно именно этого и ждал. Прогнила семейка ни за что не допустит, чтобы старший сын сел в тюрьму, какое бы преступление он ни совершил. Не то чтобы они совсем не любили Чха Юна — просто раз уж он вернулся живым, скандал решили замять по-тихому.

— Передай им, что я сам выступлю с показаниями в суде.

— Видишь ли… твои показания не имеют юридической силы. С той стороны уже подсуетились: приложили медицинское заключение о твоей амнезии как доказательство того, что твоим словам нельзя верить.

Не существовало ни единой улики, доказывающей покушение на Чха Юна и Ю Ка Ён.

— Ты бы для начала сосредоточился на здоровье. Говорят, ты почти ничего не ешь. Спишь вообще? В такие моменты нужно нормально отдыхать, чтобы голова соображала.

Чха Юн раздраженно откинул волосы со лба и тяжело выдохнул. Из-за паршивого самочувствия даже эта искренняя забота Пак Чон Ху казалась изощренной пыткой. Юн лишь отмахнулся, приказывая ему проваливать.

— Вот же хам. Ладно-ладно, ухожу, — проворчал секретарь, щелкнул выключателем и прикрыл за собой дверь.

Как Пак Чон Ху и сказал, сейчас ему больше всего требовался сон. Но уснуть не получалось.

Накопившаяся усталость свинцом давила на плечи, а из-за затяжной бессонницы нервы были натянуты до предела. Он несколько раз проходил самые тщательные обследования, но врачи лишь разводили руками, ставя дежурный диагноз: «нарушение сна на почве стресса». В конце концов он начал глотать снотворное. Едва-едва проваливался в забытье, но…

— Кх-х… ха… ха-а…

Каждый раз он без всякой причины выныривал из сна в диких судорогах. Тело мгновенно покрывал ледяной пот, хоть выжимай, а сердце колотилось о рёбра так, будто вот-вот разорвётся. Необъяснимая, выедающая изнутри пустота и тревога, граничащая с первобытным ужасом, парализовали всё существо.

Дверь палаты распахнулась. На пороге стоял Пак Чон Ху. Его глаза округлились от паники:

— Чха Юн! Тебе плохо?!

Юн с силой потер лицо ладонями, пытаясь стряхнуть с себя это удушающее наваждение.

— …Фу-ух. Чего ты паникуешь? Я пациент, мне положено.

— Ты… вытри сперва это.

Пак Чон Ху торопливо выдернул из пачки несколько салфеток и протянул ему. Чха Юн застыл, глядя на предложенную бумагу.

Плачу? Я?

Проведя пальцами по щеке, он и впрямь нащупал влагу. И стоило этому факту дойти до сознания, как слёзы, будто прорвав невидимую плотину, хлынули нескончаемым потоком.

— Ха… блять. Что со мной? Я что, совсем свихнулся?

Чха Юн остервенело тёр глаза руками. Непонятная, рвущая душу тоска зарождалась в самом центре груди и по венам расползалась до кончиков пальцев. Разум отказывался понимать причины происходящего, отчего крыло только сильнее. Ощущение было поистине уебанским.

После того как этот приступ повторился ещё пару раз, Чха Юн выбросил снотворное. Уж лучше сутками напролет пялиться в потолок.

***

Прошла неделя.

Кошмарные бессонные ночи продолжались. Лицо Чха Юна осунулось, черты заострились, а от всей его фигуры веяло такой тяжелой, радиоактивной аурой, что к нему страшно было подойти.

— Чха Юн…

Пак Чон Ху, не решавшийся открыть рот добрых два часа, наконец заговорил. Ради собственной безопасности стоило бы оставить этого изможденного, разъяренного хищника в покое, но он обязан был доложить.

Чха Юн лишь едва заметно дёрнул подбородком: валяй.

— Журналистов я разогнал. Но завтра днём в больницу собирается приехать председатель. Судя по всему, хочет уговорить тебя забрать заявление на директора Чха Сон Хвана.

Взгляд Чха Юна потяжелел настолько, будто он вознамерился заживо испепелить секретаря.

Пак Чон Ху почувствовал, как по виску ползёт холодная капля пота. Он прекрасно понимал: этот первобытный гнев без малейших скидок обрушится завтра и на самого председателя. Секретарь обреченно вздохнул.

— Председатель слёг сразу после твоего исчезновения и только-только поднялся на ноги. Я понимаю твою ярость, но не руби с плеча. Я сам попробую с ним поговорить…

На виске Чха Юна уже готова была лопнуть вена, как вдруг за дверью поднялся отчаянный шум.

— …Пожалуйста, пустите! Буквально на секундочку! На три минуты! Нет, хотя бы на одну минуту..!

Это был женский голос.

— Ты же сказал, что разогнал прессу.

— Это не репортеры. Это та девушка, которую спасли вместе с тобой. Она каждый день сюда приходит, умоляет пустить…

Судя по тону, Пак Чон Ху прекрасно знал, кто бьется в двери.

— Блять, они что, издеваются? У каждого свой способ доебаться.