Контент удален!

— Мне всё равно, если ты скажешь, что не можешь мне доверять, раз у тебя есть сомнения насчёт меня. Но разве твоя драгоценная девушка не исчезла?

Сизиф говорил туманно, глядя на Аида с жалостью.

— Это неправда.

— Я думаю иначе. Она ушла.

Впервые на лице Сизифа проступило что-то странное. Но вскоре он стёр это с лица, как ловкий торговец, — раз Аиду нечего было сказать.

— ...Я рад, что она ушла. Эта девушка, «та самая», что выставила тебя дураком.

— Выставила меня дураком? — Аид какое-то время стискивал зубы, потом расхохотался. — Вижу, ты тратишь моё время. Если она правда приходила — скажи, что она говорила.

— Тогда взамен — один раз, всего один раз, — можешь подняться на землю и поговорить с моей женой? Меня бешенство берёт при одной мысли о жене, которая даже не удосужилась устроить мужу достойные похороны.

— На этом всё и закончится.

Как только мысли Сизифа стали яснее, Аид сурово отвернулся — ему больше не нужно было ничего слушать. А улыбавшийся Сизиф отбросил свою расслабленность и вцепился в прутья клетки.

— Аид! Аид, господин, ты пожалеешь о своём решении, если уйдёшь вот так. Ты должен знать, как она сыграла с тобой злую шутку… Погоди... Разве ты не должен беречь своё достоинство? У тебя есть репутация, господин. Если ты так поступишь, все будут над тобой смеяться.

Аид шёл обратно во дворец медленно, как течёт патока, но неуклонно — будто попирая саму лень.

Единственным его ответом Сизифу было молчание. Уже стало ясно, что Сизиф просто пытается увернуться от клинка судьи, что приближался к нему. Так с чего Аиду его слушать? На миг он подивился этой ситуации. Ублюдок, что прочёл смущение и смятение, засевшие глубоко внутри Аида, был не просто смертным. Такой дар — вот что давало Сизифу власть измываться над богами.

Но и сейчас Аид не мог сказать, что не слушал его. Он не мог стряхнуть чувство, что что-то пошатнулось — одно, другое. Почему она полюбила именно его? Вот почему он однажды ощутил несоответствие с этой сосредоточенной привязанностью, которую трудно объяснить словом «судьба».

Чем больше дней проходило без встреч с ней, тем сильнее становились его сомнения.

Едва он дошёл до спальни, как на него налетел холодный сквозняк и обнял его. Мысли были такими тяжёлыми, что, казалось, оседали на пол. И в них почти звучали слова Цереры. Хотя она не раз повторяла, что это вздор и что Аида просто морочит людская выходка, он не мог так легко это отбросить. Если он не услышит правду от неё самой, сомнение не исчезнет — даже если он попытается его отпустить.

Его вдруг куда-то потянуло. Он прошёл через тихую спальню и открыл дверь в боковую комнату, которой давно не пользовались.

Внутри было темно, но тьма не соперница глазам владыки. Таинственные глаза Аида медленно обвели комнату и остановились на знакомом месте.

Это было гнездо старых вещей, что не казались особенно ценными. Доспехи, что защищали его в битве с Титанами, меч, что рассёк щиколотки бесчисленных гигантов, и копьё, что пронзало их шеи, — всё это победно висело там. Всё было на своих местах.

Всё, кроме одной-единственной вещи — самой бесценной во всём подземном мире: шлема-невидимки.

Аид никогда не сомневался, что девушка влюблена в него. Как её любовь была единственной причиной приходить в подземный мир, так она никогда ничего не требовала и не выказывала иных желаний.

Единственное, чего она хотела, — его самого, и потому почувствовала нужду избавиться от Цереры, смерти. Её ревность явила её истинный облик в мгновения, которые даже Аиду было трудно понять, — и даже их он считал проявлением нежности. То же доверие было и сейчас... Вот почему она поклялась Стиксом.

Из-за «любви».

Даже земные боги порой пользовались ею для собственной выгоды, но клятва рекой Стикс была единственной непреложной истиной — настолько значимой и действенной, что её удобством естественно пользовались. Никто не мог усомниться в весе клятвы и Стикса в одном предложении.

Это была та истина, что все странные вещи в ночь богини Гекаты случались «потому что это её ночь», что веру многих людей приобретали, а истина была неблагодарной. Никто не знал их веса лучше тех, кто живёт в подземном мире.

Никто не может поклясться ложью.

Условие гласит: ложь низвергает бессмертного в Тартар. А грешника, смотря по тяжести лжи, — в неизбежный ад.

И всё же искренность Цереры и насмешка Сизифа, которые не могли быть правдой, неизбежно засели у него в голове.