— Что?.. — Розетта удивленно моргнула, услышав голос Кадриэля. Его волосы еще не просохли после мытья, а рубашка была расстегнута, открывая взору подтянутую, влажную кожу. Несмотря на столь ранний час, он выглядел невероятно бодрым.
Она инстинктивно окинула себя взглядом. Зеркало ей было ни к чему: она и так знала, что представляет собой жалкое зрелище. Волосы стояли дыбом, напоминая колючий куст, сорочка задралась до самого живота, а на лице красовались следы от подушки и слюны; в уголках глаз все еще застыл сон. В таком виде лучше никому не показываться.
Впрочем, к чему теперь притворство? Кадриэль видел ее и в куда более плачевном состоянии — когда во времена своего пиратства она две недели кряду умывалась одной соленой морской водой. Тогда она всеми силами пыталась вызвать у него отвращение, но его глаза так и сочились нежностью, точно мед из банки, будто этот неопрятный вид делал ее в его глазах лишь очаровательнее. Если вспомнить, Кадриэль всегда вел себя так, словно ее внешность не имела для него значения.
— Хорошо спалось?
Погруженная в свои мысли, Розетта едва заметила, как он подошел к кровати. Он ласково перебрал пальцами ее спутанные волосы и нежно поцеловал в лоб, совершенно не смущенный ее растрепанным видом. На его губах играла легкая, дразнящая улыбка.
— Ты так крепко спала, что я мог бы унести тебя на край света, а ты бы и не заметила.
— Что? — переспросила она.
— Я переложил тебя, а ты даже не шелохнулась.
В памяти начали обрывками всплывать события прошлой ночи. Смутные воспоминания о том, как она в полусне отчаянно цеплялась за кого-то. Розетта повернула голову, и ее шея хрустнула, словно плохо смазанная шестеренка.
— Только не говори, — с ужасом выдохнула она, — что ты меня еще и мыл?
— Ты бы простудилась, если бы легла спать в таком виде, вся взмокшая от пота, — просто ответил он.
Заметив неприкрытый скепсис на лице жены, Кадриэль нежно потерся своим носом о ее нос, словно она была самым милым созданием в мире.
— Нужно было расслабить мышцы горячей водой. Иначе сегодня тебе было бы куда больнее.
— Ну, тут ты прав, — пробормотала она в ответ. Подумать только: даже опытным горничным было бы непросто раздеть человека, лишившегося чувств. К тому же тело все еще ныло, а мышцы, казалось, вот-вот разорвутся. Она содрогнулась, представив, насколько сильнее была бы боль без той горячей ванны.
— В следующий раз я спрошу разрешения, прежде чем касаться тебя, — добавил он.
Розетта не сразу нашлась что ответить, заметив, как Кадриэль печально поник. Она и не думала злиться, но от его вида ее захлестнула волна вины. Если кто и был виноват, так это она сама — за то, что завалилась спать, не помывшись.
— Да я не то чтобы против... — запинаясь, выдавила она. — Просто, ну... я была в таком неподобающем виде...
— В тебе нет ничего «неподобающего», — перебил ее Кадриэль. — От пальчиков до самых кончиков шелковистых волос — ты вся прекрасна.
Он переплел свои крупные пальцы с ее тонкими и начал целовать каждый кончик один за другим. Столько нежности в утро, когда они даже не собирались предаваться любви. Свободной рукой Розетта попыталась оттолкнуть его лицо, но и эта рука тут же оказалась в плену. Она обреченно вздохнула.
— Умеешь же ты заговорить зубы, — признала она.
— Если я тебя расстроил, прошу прощения. Если тебе неприятно, я и пальцем до тебя не дотронусь в следующий раз, пока ты будешь спать. Я люблю тебя, Ро. Я не сделаю ничего, что тебе не по душе.
Обязательно впадать в такие крайности? Розетте было трудно злиться на того, кто выставлял напоказ всю свою уязвимость, словно щенок, подставляющий пузико. Мысль о том, что нагота должна вызывать смущение, давно осталась для них в прошлом. К тому же Кадриэль не страдал никакими странными причудами.
— Я не злюсь, — настояла она. — Скорее уж, сама виновата, что улеглась, вместо того чтобы привести себя в порядок, так что не нужно этих громких слов.
— Значит, я могу касаться тебя без спроса? — уточнил он.
Розетта чуть было не кивнула, окончательно завороженная, но вовремя спохватилась. Рядом с этим мужчиной было слишком легко потерять бдительность. Пусть слова «если ты упадешь в обморок» или «если уснешь немытой, как вчера» и не были произнесены, сам подтекст казался слишком уж двусмысленным. Кадриэль, разумеется, вряд ли вкладывал в свой вопрос какой-то тайный смысл, но она сама не могла поверить, что ее посещают столь фривольные мысли о таком невинном юноше.
Она решительно тряхнула головой.
— Нет, нельзя.
Кадриэль заметно поник, и Розетта едва ли не возненавидела себя за то, в каком свете ее разум представил его слова. Она поспешила сменить тему.
— Кстати, что ты здесь делаешь? Обычно ты с самого утра на тренировках.
— Я освободил себе утро. Пойду только на дневные занятия.
— Почему? Что-то случилось?
— Мы толком не разговаривали уже несколько дней. Пока я смотрел, как ты спишь, мне вдруг безумно захотелось услышать твой голос, — признался он.
— Вечно ты скучаешь по каким-то странным вещам, — со смешком отозвалась Розетта.
— Я рассудил, что если не выкрою время сегодня, то потом буду слишком занят. Ты голодна?
Стоило ему задать этот вопрос, как ее желудок отозвался громким урчанием, словно подтверждая его догадку. Одним плавным движением он придвинул столик от окна к самой кровати. Только тогда Розетта заметила на нем большой поднос.
Хотя их флигель был пристройкой к замку Монтероза, он все же был достаточно велик, и еду сюда обычно доставляли на тяжелой сервировочной тележке. Как бы осторожно ни вели себя слуги, в коридоре всегда слышался приглушенный стук колес. Но сегодня Розетта не слышала ничего подобного — а значит, Кадриэль сам принес поднос еще на рассвете, задолго до того, как она открыла глаза.
Подняв серебряную крышку-клош, Кадриэль явил ее взору простой завтрак: свежеиспеченный хлеб, салат из собранных этим утром овощей, ветчину, сыр, несколько видов масла и суп — горячий, но ровно настолько, чтобы не обжечься.
Вид еды пробудил в ней зверский аппетит. Она потянулась за хлебом, но Кадриэль мягко ее остановил. Он сам отломил кусочек на один укус, намазал тонким слоем масла, положил сверху ломтик ветчины и поднес к ее губам. Розетта послушно открыла рот.
— Вкусно? — спросил он.
Ей было не до разговоров, поэтому она нетерпеливо кивнула, требуя добавки. Мышцы дрожали так сильно, что она вряд ли удержала бы в руках даже нож для масла, так что причин отказываться от столь любезного предложения не было.
Кадриэль тихо рассмеялся, продолжая заботливо ее кормить. Розетта набивала щеки, пока они не раздулись, а он с довольным видом наблюдал за ней. Затем, словно между прочим, сообщил:
— Отец объявил о намерении уйти в отставку.
— Что?! — изумленно воскликнула Розетта.
— Боюсь, в будущем у меня будет не так много времени, чтобы просто сидеть и слушать твой голос.
Она поспешно прожевала и проглотила еду.
— Адмирал уже передает тебе титул?
В отличие от Розетты, у которой глаза округлились, точно блюдца, Кадриэль сохранял полное спокойствие. Для него эта тема была не новой. Пирс Монтероза занял свой пост, когда ему едва перевалило за двадцать, и, несмотря на тридцать лет службы, все еще был в возрасте, который считается расцветом для активной деятельности. Однако годы тяжелого труда давали о себе знать: в последнее время он все чаще жаловался на усталость.
К тому же, видя крайнюю неприязнь сына к женщинам, адмирал во всеуслышание заявил, что передаст ему Восточные территории сразу после женитьбы. Это должно было подтолкнуть Кадриэля к поискам спутницы жизни, но, зная непростой нрав сына, Пирс Монтероза не ожидал, что это случится так скоро. Тем не менее Кадриэль действительно женился, а адмирал привык держать слово. Все обстоятельства сошлись воедино, и вопрос о ранней отставке был практически решен — дело оставалось лишь за одобрением императора и Тайного совета.
— Думаю, я окончательно приму дела примерно через пять лет, — сказал Кадриэль.
Розетта впервые заметила на его красивом лице следы изнеможения. Она не знала, что сказать, и позволила ему обнять себя. Стоит ли его поздравить? Или посочувствовать, что на него так рано ложится такое бремя? Спросить, что это значит для их совместной жизни? Или… поинтересоваться, не возникнет ли проблем, если рядом не будет жены?
— Я приступлю к обязанностям как можно скорее, — продолжил он. — Чтобы ты могла наконец-то по-настоящему здесь обосноваться.
Он прошептал эти слова ей в шею, но Розетта — та самая, которой надлежало здесь обосноваться, — втайне готовилась к тому, что в один прекрасный день ей придется уйти. Она не могла ни в полной мере ответить на его объятия, ни отстраниться, застыв в мучительном оцепенении. Отказаться от собственных стремлений и стать благородной герцогиней, как того желал Кадриэль, или же посеять семена мести и вкусить их горькие плоды?
Разрываясь между этим выбором, она чувствовала, как ее эмоции мечутся, точно судно в штормовом море. И все же, несмотря на внутренний разлад, ее решимость оставалась непоколебимой. Ни на миг она не допускала мысли о том, чтобы отказаться от мести, хотя и знала: именно этого Кадриэль желал больше всего.
Киргот когда-то говорил, что любить — значит знать, когда нужно отпустить ради блага любимого человека. Если это было правдой, значит, она любила его недостаточно сильно.
