«Ах, кх…!»
В испуге Ливия резко дернула головой, словно в припадке, но рука не разжималась. Ухватившись за его запястье обеими руками, она отчаянно сопротивлялась, стиснув зубы с таким видом, будто собиралась откусить ему пальцы.
— О боже… Разве ты не опустила свой язык в Стикс?
Длинные пальцы медленно скользнули по ее влажному языку, сводя все ее попытки сопротивления на нет. С её мягким языком играли.
— Сто дней…
Кончики пальцев добрались до самого нёба, кружась вокруг и исследуя её рот. От этого принудительного вторжения во рту онемело, а все тело сжалось от унижения. Наблюдая за ее искаженным от боли и стыда лицом с любопытством, он вдруг пробормотал:
— Да. Это всего лишь мгновение. Если это может быть забавно, то столь короткий срок не имеет никакого значения.
…Неужели получилось?
Бессознательно она тяжело сглотнула с его пальцами во рту, из-за чего ее горло сжалось вокруг глубоко проникших пальцев. В этот момент его движения прекратились.
— ……
Что это было?
Охваченная леденящим предчувствием, она подняла на него глаза, полные слез. Он смотрел на нее сверху вниз с абсолютно бесстрастным выражением, медленно шевеля рукой. Чуть вперед, затем снова назад. Когда он в очередной раз надавил на язык, к горлу подступила тошнота.
— Кх… кх…!
Дыхание перехватило, горло невольно сжалось. Ливия, из глаз которой брызнули слезы от чисто физиологической реакции, судорожно вцепилась в его предплечье. Одновременно с этим пальцы, исследовавшие ее рот, наконец выскользнули наружу.
— За эти сто дней тебе придется пройти через семь испытаний. Преодолевая их, ты можешь приближаться ко мне сколько душе угодно. Однако, если по истечении ста дней я останусь невредим…
Внезапно рука, рыскавшая у нее во рту, отдернулась, и в тот же миг ее тело резко взлетело вверх.
Рванувшись назад, словно ее схватила лапа невидимого чудовища, она полетела прочь.
Бах!
— Ох!
Она со всего маху врезалась в стену, о существовании которой даже не подозревала. Боль в спине была такой, будто позвоночник переломился пополам, и Ливия судорожно сглотнула стон. Над ее тяжело дышащей фигурой нависла гигантская тень.
— На сто первый день ты уже не отделаешься легким испугом.
Огромный пузырь вырвался из глубин. Шторм из бушующих водяных капель всколыхнул темную, холодную тюрьму, заточившую ее внутри.
— Мне будет любопытно посмотреть: умру ли я первым, или же ты сама взмолишься о смерти.
Лязг, лязг!
Ржавые железные прутья загремели, когда песок и ракушки с грохотом ударились о решетку. Она инстинктивно закрыла лицо руками, защищаясь от летящего мусора. Яростный водный шторм стих так же внезапно, как и начался. Когда Ливия снова подняла голову, вокруг остались лишь сырая тьма и тяжелая, давящая тишина.
***
Люди не знали, но жизнь Ливии была тяжелой с самого ее рождения.
Самым страшным было то, что она помнила абсолютно всё — с самого детства.
Двухлетний ребенок был брошен посреди лютой зимы и его неохотно приняли в обшарпанном сиротском приюте. Но даже это скудное прибежище разграбили воры, и до того, как ей исполнилось шесть, она снова оказалась на улице.
Протягивая тощие, истощенные ручонки, она просила милостыню и цеплялась за прохожих. Пока по счастливой (или нет) случайности мимо не прошел какой-то аристократ, случайно задев ее ногой, после чего ее забрали в богатый дом.
— Бедная крошка, пожалуй, я ее выращу. Если её отмыть, она очень даже хорошенькая.
Женщина с ног до головы оценивающе оглядела шестилетнего ребенка. И всё же Ливии не было от этого уютно. Тот дом оказался во много раз больше знакомого ей приюта, одежда, которую ей дали, была чистой и мягкой, а на стол каждый день подавали теплую еду. Для нищей беспризорницы эта женщина казалась настоящей благодетельницей.
Тот год и следующий Ливия была счастлива. Вернее, она не была несчастна. Жизнь стала сытой и комфортной, ей больше не нужно было бояться холода или голода на следующий день. Так что да, она была довольна. До тех пор, пока у хозяйки дома не родился собственный «ребенок».
— …Хм. Пожалуй, трудно растить чужого ребенка неизвестного происхождения. Но раз уж я успела к тебе привыкнуть, я подыщу другое место, куда тебя пристроить.
Так Ливия снова оказалась на улице. Место, которое аристократка обещала ей найти, оказалось притоном: они забрали деньги за «пожертвование» и тут же продали Ливию работорговцам. Работорговцы собирались отвезти девочку в соседнюю страну, где с людьми обращались хуже, чем со скотом. Услышав, как они смеются над тем, что она выглядит достаточно упитанной и за нее можно выручить хорошую цену, Ливия не колеблясь ни секунды бросилась в бегство.
Сдерживая слезы, она бежала по бесконечным равнинам, со скрежетом в зубах переплывала ледяные реки и пряталась в темном лесу, до боли закусив губу, чтобы заглушить страх. Не ев несколько дней, она чувствовала, что вот-вот умрет от истощения.
И когда ей уже казалось, что умереть здесь лучше, чем продолжать эту адскую жизнь, маленькая рука крепко схватила ее за запястье.
— …Эй, ты хочешь есть?
Это был малыш, который выглядел года на три-четыре младше самой Ливии. Не раздумывая, мальчик протянул ей кусок хлеба, который все это время сжимал обеими руками.
— Я не голодный. Ты выглядишь так, будто умираешь с голоду. Съешь это.
Мальчика звали Лете.
Это была та самая маленькая ручка, которая вытащила Ливию, дважды преданную миром с момента рождения. Мужчины из семьи Хорн, которых привёл Лете, тут же засуетились. Один из них подхватил её на свои широкие плечи, сокрушенно качая головой:
— Такой крошечный ребенок… Как тебя угораздило дойти до такого? Так дело не пойдет. Давай сначала окажем тебе помощь.
Он нес ее на своей широкой груди, отчаянно спеша домой. Даже когда она увидела обеспокоенное лицо взрослого мужчины, осматривавшего ее истощенное тело, она осталась абсолютно равнодушной. Она думала лишь о том, что ей просто повезло. На этот раз она не умрет. Во всяком случае, не сегодня…
В доме, где жили одни мужчины, к Ливии относились как к драгоценной жемчужине. На их лицах запечатлелась тихая печаль, когда они осторожно расспрашивали, откуда она родом и через что ей пришлось пройти.
Но это горькое сочувствие казалось невероятно сладким. По крайней мере, те, кто смотрел на нее с жалостью, не морили ее голодом и не били.
— Эй, малышка, как тебя зовут?
В приюте ее звали Экия, в доме аристократки — Рода, а перед продажей работорговцам ее вообще звали просто «этой тварью». Пока она растерянно хлопала глазами, не зная, что ответить, мальчик мягко спросил:
— …У тебя до сих пор нет имени?
Сама того не осознавая, Ливия кивнула. Мальчик удивленно ахнул и побежал за отцом. Малыш Лете семенил следом. Трое мужчин склонили головы друг к другу, о чем-то шептались, а затем обратились к ней:
— Как насчет Ливии?
Они сказали, что самое красивое озеро в их городе называется Ливией. Что лес, окружающий его, точь-в-точь такого же цвета, как ее глаза. И они надеялись, что ее жизнь будет такой же мирной и безмятежной, как воды этого озера, не меняющие своего покоя сотни лет. Так Экия, ставшая на время Родой, обрела свое окончательное имя — Ливия Хорн.
***
Если бы кто-нибудь спросил ее, что она ненавидит больше всего на свете, Ливия ответила бы без малейших раздумий.
Голод.
Возможно, из-за детских воспоминаний о скитаниях по улицам и грани голодной смерти, Ливия на дух не переносила это сосущее чувство в животе.
Вкус еды не имел особого значения. Главное — забить желудок так, чтобы не навредить себе, этого было достаточно. Поэтому, когда Ливия испила ведьминой крови и шагнула в пучину океана, больше всего она радовалась тому, что больше никогда не почувствует голода. Даже когда вскоре после этого она рухнула в загробный мир, она с облегчением отмечала, что ни голод, ни усталость ее больше не беспокоят. Однако сейчас всё изменилось с точностью до наоборот.
…Я чувствую, что сейчас умру.
Дикий, жгучий голод, словно раскаленная вилка, скребущая по внутренностям, был сродни изощренной пытке. Честно говоря, даже удушающая хватка морского бога казалась менее болезненной, чем это.
Черт побери, та смерть хотя бы наступила быстро.
Что это за… чертово испытание…
Хотя, раз уж на языке сами собой вертелись проклятия, это определенно было оно.
Ливия со скрипом стиснула зубы, прижимая ладони к сводящему судорогой животу, и побрела по бесконечному пустому коридору.
Кстати говоря, где это я вообще нахожусь?..
