Сквозь прижатый между ними большой палец — хлынувший жар и запах тела. Незнакомое дыхание.
Рой только комкала ни в чём не повинную полу его одежды.
От неожиданности ли, от чрезмерного ли напряжения, но сердце колотилось бешено.
Так, что становилось тревожно: вдруг прижавшийся вплотную Витор услышит.
Бинт на груди он ведь не заметит?
Впрочем, она не сомневалась: пока не снимут одежду, ничего не понять.
Но всякий раз, когда она ощущала твёрдые, упругие мышцы его груди, до неё отчётливо доходило, до чего её тело не похоже на тело настоящего мужчины, и все нервы натягивались до предела.
— Дышать-то надо, — тревожно шепнул Витор: Рой сама не заметила, как окаменела, точно статуя. Не подозревая, что задержала дыхание, она торопливо вдохнула.
Но сбившееся дыхание так просто не возвращалось. Как испорченный механизм, она лишь коротко и неглубоко втягивала воздух.
Витор, молча наблюдавший за ней, чуть отстранил губы, поднял лежавшую на талии руку и медленно провёл ею вдоль позвоночника вниз.
— Ммх…
Тихий звук просочился сквозь зубы. Беззащитный, похожий на влажный стон, он обдал влагой большой палец Витора, всё ещё лежавший у неё на губах.
Взгляд Витора постепенно темнел. Оттого ли, что он стоял спиной к свету, оттого ли, что с лица стёрлось всякое выражение, — не разобрать.
Витор вдавил большой палец ей в губы, будто ставил печать. Соприкосновение само собой стало шире — губы уже не умещались за пальцем.
Он снова прижался губами. Поверх пальца его губы то касались вскользь, то отрывались, и так снова и снова. И каждый раз рука Рой, сжимавшая полу его одежды, вздрагивала, будто от разряда.
Она поджимала губы, изо всех сил стараясь не касаться.
От разлившегося вплотную неприкрытого мужского дыхания и от руки, поглаживающей поясницу, её бросало в жар.
Низ живота свело, лицо вспыхнуло. Неловко и неровно втягивая воздух носом, Рой понемногу приоткрыла зажмуренные глаза.
И от потрясения всё тело окаменело. Витор смотрел на неё до мурашек горячим взглядом, поглощённый происходящим.
Он тёрся губами так, что палец между ними уже ничего не значил, и на коже оставалась скользкая влага.
Под ложечкой защекотало, и её всю повело.
Мне почему-то тоже…
…как будто хочется коснуться ещё немного…
— Герцог Гермонт?
От женского голоса разомлевшее сознание разом встало на место. Из-за плеча Витора виднелась леди Рюссель.
Она стояла с растерянным лицом. Взгляд был прикован к двоим, всё ещё липнувшим друг к другу.
— А это кто…
— Ха…
Зрачки леди нерешительно метались между ними. Витор сильно нахмурился — будто разозлился, что ему помешали в важную минуту.
Губы, едва касавшиеся поверх пальца, отстранились. Сердце запоздало заколотилось как безумное. Губы горели.
Витор справился с лицом, обернулся и, обняв Рой за плечи, притянул к себе:
— Это мой возлюбленный.
— Во-возлюбленный?
— Да.
Чмок.
Короткий и отчётливый звук.
Лёгким поцелуем он поставил точку в её сомнениях.
Лицо леди Рюссель мгновенно побелело.
— На спектакль ведь можно прийти с возлюбленным?
Золотистая люстра роняла мягкий свет. Тонкий сигарный дым медленно поднимался к высокому потолку.
Роскошный игорный дом, куда вхожа только столичная знать.
Рауль катал фишку по обтянутому бархатом столу и молча смотрел в свои карты.
Три валета и пара дам.
В большинстве случаев с такой сильной картой отступать незачем — это видно любому.
Но в тот миг, когда крупье медленно перевернул карты, он сильно упал духом.
— Каре.
Партия кончилась одним ударом.
— Вот это да. Откуда тут каре?
Сидевший рядом приятель Олли расхохотался, изображая изумление.
— Не повезло тебе, Рауль.
— Что ж, ничего не поделаешь. Видно, не мой был кон.
Рауль опрокинул виски и со стуком поставил пустой стакан.
— Сколько у тебя фишек осталось? Такая гора — и уже дно показалось.
— Фишки для того и нужны, чтобы их проигрывать. Ну что, крупье? Карты будут?
— Желаете продолжить круг?
— Разумеется.
— Слушаюсь.
Крупье привычными движениями начал тасовать колоду. Карты со свистом рассекали воздух и скользили по столу.
Олли взглянул в свои карты, вяло усмехнулся и небрежно обронил:
— Кстати, чем сейчас занят Витор?
Брови Рауля едва заметно дрогнули.
— Взял отпуск и прохлаждается, надо полагать…
— Он что, в той усадьбе живёт? Летняя резиденция императорской семьи. Ну, тот самый «Лебединый дворец», что ему пожаловали за победу.
— Какой там «Лебединый дворец». Августейшие любители пышности навесили красивое имя, только и всего. Сам съездил — обычный обветшалый особняк. Снаружи приличный, а внутри пусто и голо.
— Ну да ладно. Мы тут и сами подумываем о корабельном деле — замолви за нас словечко перед Витором.
Взгляд Рауля тихо оторвался от карт и перешёл на Олли. Заметив, как холодно он смотрит, Олли слегка смутился:
— Ну а что? Скажем честно, стоит вписать его имя — и деньги в дело идут куда охотнее. Вон когда Байлерны затеяли прокладывать новый морской путь, хватило одного слуха, что вложился Витор, — и вкладчики выстроились в очередь. А как иначе: герой империи, ему и положено.
— Много ли вояка смыслит во вложениях. Кругом одни болваны.
— Да брось, всё дело в имени. Ты только словечко замолви. Одно его имя — и полдела сделано.
Разговор затянулся, и мало-помалу им заинтересовались отпрыски других домов.
— Если Витор вложится, может, и нам войти?
— Раз Витор заинтересуется, дело того стоит.
Настроение за столом сползало в до тошноты знакомую сторону. Нить терпения Рауля лопнула в одно мгновение.
— Если Витор согласится, ты нам сразу скажешь? Договорились? Рауль?
Дзынь!
Брошенный Раулем в стену стакан разлетелся с резким звоном. В зале разом похолодело.
— Я вам что, почтовый голубь — таскать Витору ваши просьбы?!
— Да не в том дело, просто ты же старший брат Витора…
— Брат? Какой там брат — вы вообще считаете меня частью рода Гермонт? В прежние времена вам бы и за один стол со мной не сесть!
Рауль рывком поднялся с места, тяжело дыша.
Гермонты были не просто знатным родом. Даже среди аристократии империи они оставались символом подавляющей власти.
Их корни уходили глубже, чем у императорского дома, и в политике империи они царили настолько, что когда-то в ходу была поговорка: «Императора выбирает не императорский дом, а Гермонт».
Всякий раз, когда власть переходила в новые руки, за этим стояли Гермонты.
Кровь, слава, традиция, политический вес. Во всём этом им не было равных.
Единственный род, что был выше самого императорского дома.
Чёрный орёл над короной, рядом с которым не смел встать никто из знати.
— Смотрю я, смотрю: полукровка-аристократ недурно тут задирает нос, — с издёвкой огрызнулся разозлившийся Олли. — Здесь кто-нибудь не знает, что твоя мать из Люмьера? Девка, что телом торговала! Не подвернись ей удача попасться на глаза большому вельможе, ты бы на нас и глаз поднять не смел. Чудом попал в дворянские списки — так живи и благодари, а у тебя только язык и жив!
— Что? Ах ты, сукин сын!.. Всё сказал?!
Рауль рванулся схватить Олли за грудки. Ещё миг — и полетел бы кулак.
— Эй, эй! Уймись! Рауль, хватит! Если опять выйдет история, на этот раз ты не расхлебаешь!
Эверн Лаваль, из старинного вассального дома герцогов Гермонт, поспешно втиснулся между ними.
— Забыл, как в прошлый раз еле вышел под залог? Тебе же сказали: попадёшься ещё раз — спуску не будет.
— Тьфу!
Рауль пнул ни в чём не повинную ножку стула и повернулся уходить.
— Что это с Раулем?
— Как что. Опять его чувство неполноценности прорвало. Придурок недоделанный. Вот потому и нельзя водиться с чернью.
Насмешливый шёпот расползся по столам. Рауль стиснул зубы и вышел из игорного дома.
Рауль появился раньше, чем его ждали, и стоявший у входа слуга, вздрогнув, поспешил к нему с поклоном.
— Карету сюда. Сейчас же, немедленно!
— Слушаюсь! Сию минуту подам!
Без толку кипятясь, Рауль достал из кармана сигару и сунул в зубы. Сколько он ни щёлкал серебряной зажигалкой, слышалось только щёлк-щёлк, а огонь не вспыхивал.
— Зараза!
