Витор протянул ей намазанный маслом хлеб — мол, не забивайте голову, лучше ешьте багет. Рой с чувством, что уже махнула на всё рукой, отправила в рот хорошо пропечённый ломоть. Вкус дорогого масла лёг густо и насыщенно.
Была тут и копчёная оленья ветчина — местное лакомство Клервиля, — и душистая яичница-болтунья с травами. А если добавить домашнего персикового джема, всё просто таяло во рту.
С разрумянившимся лицом Рой ела кусок за куском, старательно. Так ест человек, который впервые за долгое время получает от еды настоящее удовольствие.
Витор проглотил мысль, что, не позови он её, было бы досадно.
Он и вчера это заметил: когда смотришь, как Рой молча наслаждается едой, аппетит просыпается сам собой.
Завтрак, который обычно казался лишь досадной обязанностью, вдруг ощущался чем-то основательным и щедрым.
— Кстати, я вчера обо что-то ударился? — вдруг равнодушно спросил Витор. Рой отозвалась с чуть напряжённым лицом:
— А-а что?
— На лбу шишка. Смотрите, здесь ведь припухло?
Витор откинул прядь со лба, и правда: с краю всё покраснело и вздулось.
— Я вас нёс и задел о дерево, было дело. Простите…
— А-а. А я уж решил, что вы затаили на меня обиду и отлупили, пока я был не в себе.
— Да как бы я на такое решился…
По спине Рой потёк холодный пот. На самом деле шишка была на её совести.
На обратном пути случилось нечто вроде происшествия.
— Я же говорил, пейте в меру. Что это вас вдруг сорвало с цепи. Ух… ух…
К концу застолья Витор захмелел сильнее, так что Рой волей-неволей пришлось взвалить его на себя и с трудом поймать извозчика. Пока она тащила здорового взрослого мужчину, лёгкий хмель выветрился разом.
А Витор, привалившись к её плечу, не то принял её за женщину, не то ещё что — и полез рукой куда не следовало.
— П-псих ненормальный!
Рой невольно, рефлекторно оттолкнула его, и Витор крепко приложился головой о стенку кареты.
Крови не было, и она решила, что обошлось, но, оказывается, осталась шишка.
А нечего было распускать руки…
Рой мысленно цокнула языком и подумала, что прозвище «ростринский повеса» он, пожалуй, носит не совсем зря.
— А сильно болит? — спросила Рой, поглядывая на него: остатки совести всё же дали о себе знать.
— Ещё как. Похоже, пройдёт, только если вы, Рой, подуете.
— Не шутите. Может, лекаря позвать?
— Говорю же, не в неге я рос. Кстати, готовую одежду, что мы вчера купили, уже доставили. Раз вы здесь, забирайте. Если хранить негде, можете оставить тут…
Витор осёкся на полуслове.
— Ч-что случи…
Он махнул рукой — тише, — и рот Рой захлопнулся.
А спустя мгновение.
Тук-тук.
Вместе со стуком из-за двери донёсся мягкий, но полный достоинства голос.
— Витор. Ты встал?
Голос женщины в летах, зовущей Витора по имени.
Вдовствующая герцогиня, его мать.
Элизе Гермонт.
— Ты, я вижу, за едой.
Элизе вошла в комнату сына и огляделась. За столом сидел Витор, а рядом почтительно стоял какой-то слуга.
— А это кто…
Лицо не из тех, что часто мелькали в поместье. И всё же странно знакомое.
Вьющиеся каштановые волосы, тонкая кость, юноша с изящным лицом.
— Погода хорошая, я подумал выехать на охоту.
А, это, верно, тот самый егерь.
Взгляд Элизе на миг задержался на Рое. Витор словно обрубил этот взгляд:
— Можешь идти.
— Слушаюсь, ваша светлость. Всё подготовлю точно в срок.
Егерь учтиво поклонился и тихо вышел. В комнате ненадолго повисла странная тишина.
— Присаживайтесь. С чем пожаловали?
— Видишь ли…
Элизе немного помялась и с трудом выговорила:
— Как вчера прошли смотрины?
— Обстановка была приятная.
— Вот и славно. Но всякий раз другая сторона начинает говорить уклончиво, и я думаю: нет ли тут какой беды…
Витор молча смочил губы кофе. У Элизе всё внутри так и горело от тревоги.
В другой раз она бы на этом и остановилась, но после разговора с Леонорой шла сюда с твёрдым намерением хоть что-то сделать.
— Витор, а ты… случайно не позволял себе нарочно дерзостей или чего-нибудь неловкого?
— Ничего, что можно было бы назвать дерзостью. Я всего лишь отвечал откровенно, как есть.
Брови Элизе слегка сошлись.
«Откровенно», надо же. В свете, где обо всём говорят обиняками, это самое неподходящее поведение.
Похоже, беда снова была именно в Виторе.
— Витор. Я знаю, что по свету за тобой тянутся немыслимые слухи. Но…
Жуткий слух, недавно пошедший по свету, который и вслух-то произнести неловко.
Грязная и пошлая история. Об этом Элизе так и не смогла заговорить.
— Я… я ни единому такому слову не верю. Где ещё найдётся дитя, что жило ради рода так же честно, как ты.
— Ради рода, значит.
Услышав это, Витор издал короткий смешок.
От этой ледяной насмешки Элизе на миг застыла. Она перевела дух и заговорила:
— Я знаю, что тебе тяжело вспоминать тот день, но сегодня я должна сказать. Ты ведёшь себя так из-за того, что тогда случилось?
— Не понимаю, о чём вы.
— Я о том, что в ту ночь я са…
— Прошлое есть прошлое. Довольно.
Позор дома Гермонт, скрытый так тщательно, чтобы ни единым словом не выйти за пределы рода.
Они ни разу не говорили об этом прямо, но Элизе знала.
Что то событие потрясло Витора до основания.
Ведь после этого Витор сильно переменился.
В лице Витора застыл холод, какого прежде не было. И Элизе разом расплакалась.
— После того как ты вот так ушёл в море, я… ох… я очень, очень жалела. Тогда твоя мать была не в себе. Я много дурного тебе сделала. Мне было слишком тяжело. Казалось, иначе я умру…
Слёзы текли по её лицу не переставая. Безупречное лицо знатной дамы медленно осыпалось.
Мать, склонившая голову перед сыном, делалась всё меньше и меньше.
— Тогда я была виновата, прости. Больше ты не увидишь меня такой жалкой. Пусть и теперь, но я хочу исполнить свой долг и ответственность как твоя мать. Если бы ты простил меня хоть раз… Прошу, дай мне один-единственный шанс.
— Зачем вам нести долг и ответственность, которых сам их предмет вовсе не желает?
Она думала, что после такой мольбы он хоть чуть-чуть дрогнет, но в ответ получила холодность, выглядевшую едва ли не скучающей.
Элизе широко раскрыла глаза и смотрела на сына как на чужого.
— Что ж… Если извинения облегчат вам душу — хорошо. Принимаю. И прощаю. Если дело исчерпано, будьте добры подняться.
— Витор…
— Это моя комната и моё поместье. Если не хотите, чтобы вас с позором вывели слуги, извольте выйти немедленно.
— …
Элизе крепко закусила губу.
Перед ней был уже не тот ласковый и рассудительный сын.
Холодный, равнодушный и властный хозяин рода.
Глава дома Гермонт.
Возмужавший Витор был схож с отцом до дрожи — и лицом, и нравом.
Да. В конце концов ты весь пошёл в ту кровь.
Гнев, который она считала забытым, снова занялся где-то в самой глубине.
Немного погодя Элизе заговорила сухим голосом, будто и не рыдала вовсе:
— Я-то стерплю, а вот бабушка — нет. Умоляю, разберись со всем сам, прежде чем это дойдёт до её ушей.
— …
Элизе вышла из комнаты той же безупречной походкой, что и вошла. Изящно, точно лебедь.
Дверь затворилась, и в комнате осталась одна холодная тишина.
— Чёрт побери.
Витор поставил чашку и провёл ладонью по лицу.
