Надо было догадаться ещё тогда, когда Витор сказал, что знает подходящее место.
Ну куда ещё, кроме этого трактира, мог пойти Витор, впервые в этом году приехавший в Клервиль!
— Я заходил сюда как-то: и перекусить есть чем, и выпивка недурна.
— Вот как…
— А вы с хозяином знакомы?
— Н-нет. А что?
Вопрос Витора влетел так внезапно, что Рой растерялась.
— Уж больно он на вас зыркает. А вы голову повесили, точно в чём-то виноваты.
— Э-это потому, что и парик непривычный, и одежда чужая. Я здесь впервые. Даже не знал, что такое место есть.
— Да? А место, похоже, довольно известное.
Рой сделала вид, что не услышала, и отправила в рот кусок с тарелки. Витор вслед за ней откусил голубец.
Голубцы были самым ходовым блюдом в трактире Маркса. Снаружи хрустящие, внутри полные сока, они прекрасно шли под тёмное пиво.
Следом чередой пошли копчёные колбаски и жареный лук, печёный сыр и салат с орехами — всё нехитрое. Витор довольно кивал и ел всё подряд, ничем не брезгуя.
— Видно, пришлось вам по вкусу. Хорошо едите.
Рой смотрела на него немного удивлённо. А потом, не подумав, пробормотала будто про себя:
— Среди господ ведь многие такого не едят…
Стряпня Маркса и его тёмное пиво, конечно, превосходны. Но большинство знати сторонилось еды в заведениях, куда ходит простой люд.
Нет, не только еды — самого места, где все едят вперемешку, они избегали.
Оттого, должно быть, даже приятели Витора заказывали отдельный кабинет на втором этаже, и подавали им еду и выпивку совсем другого качества, чем по общему меню.
— Есть одна вещь, которую мне хотелось отметить ещё с прошлого раза.
Рой как раз подняла вилку, раздумывая, не съесть ли ещё. И тут Витор заговорил — несколько жёстко.
— Происхождение у меня и правда высокое, но рос я не в одной только неге.
Рой на миг оторопела.
Что он хочет этим сказать? Перебрав в уме собственные слова, Рой испуганно опустила голову.
— П-простите, ваша светлость. Я не то имел в виду. Правда.
Слова были дерзкие. Сказанные в плену предубеждения о знати.
Обычно она такой ошибки не допустила бы. Должно быть, целый день рядом с Витором ослабил её настороженность.
К тому же, раз он хотел сказать об этом ещё с прошлого раза, значит, она и раньше говорила и делала что-то в этом духе?
От мысли, что она его задела, в голове помутилось.
— Знаю. И я сказал это не затем, чтобы вы извинялись. Просто мне хочется быть к вам ближе, а вы, кажется, держите дистанцию.
— Что?
Но, вопреки ожиданиям, лицо у Витора было явно обиженное.
— Вы мне нравитесь, Рой. Искренне. Хочу быть ближе. Конечно, я понимаю, что вам неловко: я ваш наниматель и аристократ. И всё же хотеть, чтобы вы держались со мной просто, — это, наверное, моя жадность.
В лице мелькнула горечь. Похоже, он носил это в себе довольно долго.
— Да нет же! Вы первый человек, с кем мне стало так быстро легко, — поспешно исправила недоразумение Рой.
— Порой даже неловко: можно ли так…
Оттого она и допускала ошибки, каких обычно не допускала.
Даже с дворецким и старшей горничной поместья Элисия Рой никогда, что бы ни случилось, не оговаривалась.
А Витор всё держится с ней запросто. Всё хвалит, говорит, что она ему нравится, что хочет быть ближе, — сладкие слова. Вот настороженность сама собой и слабеет, не оттого ли всё это?
Услышав её слова, Витор чуть приподнял уголки губ.
— Если так, то хорошо, но нынешним положением я не удовлетворён.
К нему вернулась шутливость; он подпёр подбородок рукой и сказал:
— Если уж вам так неловко, считайте меня просто старшим братом.
— Всё равно это уж слишком. Одно наше положение чего стоит: даже сидеть вот так друг напротив друга — уже немыслимо.
— Вот как?
— Да.
На её твёрдый ответ Витор кивнул так, будто только теперь узнал что-то новое. А потом, словно начисто забыв разговор, что был несколько секунд назад, поднял кружку и небрежно спросил:
— Тогда для начала выпьем по-братски? Как вы насчёт спиртного?
— …
После этого Витор заявил, что для сближения нужно хоть немного знать о нём, и принялся излагать хронику своей жизни.
— Потому и к чужим краям привык, и в еде непривередлив. Разумеется, так было не с самого начала. Был переходный период. Стал бы я перебирать — помер бы на корабле с голоду.
Это был рассказ о том, как их подхватило течением и они долго носились по открытому морю.
Ни помыться толком, ни воды вдоволь: в каждый дождь бегали с полотнищами.
Дни, когда вся еда — жёсткое вяленое мясо да жидкая похлёбка.
Только теперь Рой начала понимать, почему герцог из знатнейшего дома нет-нет да и держится так просто.
— И нынешняя кампания на море вышла долгой. Я так долго пробыл на корабле, что мне теперь, наоборот, тяжелее там, где надо блюсти церемонии.
— Понимаю.
Рой тихо кивнула. И вдруг ей стало любопытно.
— А почему вы всё-таки пошли во флот?
Что аристократ по семейной традиции идёт в офицерское училище — дело обычное. Но чтобы сделать это ремеслом и годами тянуть лямку на службе — такое встречалось нечасто.
Витор для виду призадумался и небрежно отозвался:
— Мундир красивый?
— …
— Шучу. Хотя причина примерно того же рода.
Витор задумался, как объяснить, и переменил позу. Он всего лишь выпрямил спину, но лицо стало спокойнее, и от этого, кажется, переменился сам воздух вокруг него.
Она смотрела на него чуть напряжённо, а Витор принялся ровно раскладывать нож и вилку, брошенные на тарелке как попало.
— Аристократ, знаете ли, должен блюсти достоинство в каждом мелком движении. Даже когда ест в таком вот трактире, обязан сперва решить, с какой стороны положить вилку.
И изящно приподнял нож.
— Нож держат так, чтобы тыльная сторона ладони не смотрела вниз, а заскрипишь по тарелке, разрезая мясо, — тут же скажут, что ты мужлан. Улыбаться — вот настолько. Растянешь губы шире — легкомыслен, короче — дерзок.
Витор приподнял одни уголки губ и коротко улыбнулся. Красиво, но как-то деревянно.
— Всё это мне до смерти надоело. Как вы знаете, мой род ко всему такому крайне чувствителен и строг.
И тут же, словно всё это его вымотало, он разом сбросил прямую осанку и отхлебнул пива.
— Вот я и выбрал флот — путь, уводящий от рода как можно дальше. Со стороны это, наверное, звучит как блажь сытого…
— Нет, — твёрдо сказала Рой, до этого только молча слушавшая.
— Вам, наверное, было тяжело. Я бы в таком доме и секунды не выдержал.
Подумать только: даже за едой думать о том, куда повёрнута вилка, не скрипнёт ли тарелка, какой длины улыбка.
Если приличия важнее аппетита, то это уже не жизнь, а скорее театр.
— Не то чтобы бедность простого люда была лучше… У каждого свои тяготы.
И Витор, и Рой. Каждый должен был нести свою долю, чтобы выжить в своём мире.
У знати есть привилегии, но за ними идут и обязанности. Простолюдин свободен, зато взамен несёт тяжесть, имя которой — шаткость.
Витор не любил свой мир и оттого выбрал флот, прекрасно выдержал эту роль да ещё и добился успеха.
И если чему в его жизни и можно было позавидовать, так именно этому.
У него было право выбора.
Конечно, за его спиной по-прежнему громадой стояло имя Гермонт и, похоже, влияло на него, но Витор-человек, кажется, сам выбрал остаться военным моряком, хранящим бескрайнее море.
— И вот что: мне куда больше нравится герцог, который шутит и пьёт пиво, чем чинный герцог с картины. Вы правильно выбрали.
— Вот как?
— Да.
Витор удивлённо приподнял брови. От Роя, который почти никогда не показывал, что ему по душе, а что нет, он такого не ожидал.
Рой отпил тёмного пива и слизнул пену с верхней губы. Поднял опустевшую кружку, будто прося у хозяина ещё.
С виду всё было в порядке, но глаза, обычно широко раскрытые и настороженные, с какого-то момента слегка поплыли.
Захмелел.
Витор сдержал рвущийся смех и спросил:
— Ты хоть понимаешь, что сейчас говоришь?
— Да, я же сказал, что пиво сегодня особенно хорошо идёт.
Так он это про себя думал? С ума сойти.
