Контент удален!

Он сказал, что перекусят чем придётся, а вскоре играючи приготовил пасту на оливковом масле. Он красиво выложил её в большую толстостенную тарелку и натёр сверху итальянского сыра.

— Ого, вы умеете так красиво готовить? Где научились?

— Надо же было чем-то кормиться, вот и научился. Своего рода боевой навык.

Ын Сон принёс ей вилку. Ён Джу разглядывала тарелку, будто любуясь изящной, аккуратной подачей, а потом подняла голову:

— А почему тарелка только одна?

— Ешь. Мне не надо.

Ын Сон сел на высокий барный стул у островной стойки и налил ей тёплой воды. Он молча посмотрел на тарелку и снова поднялся.

— Халапеньо, кажется, есть. Дам немного.

— Нет. Не надо. Всё хорошо.

Ён Джу остановила его и торопливо взяла вилку. Потом ещё раз оглядела его лицо и с недоверчивым видом попробовала пасту.

Ого.

— Господи, разве может быть так вкусно? Не может быть.

— Хорошо, что вкусно. Я ем несолёно, вот и боялся, что не угадаю с солью.

— Правда, правда очень вкусно. Такое и продавать можно.

Насыщенный аромат масла хорошо обволакивал пасту, и во рту взрывался маслянистый, чистый вкус. Обжаренный в меру чеснок, мелко раскрошенный перчик и чёрный перец тоже сочетались отлично. Плюс базилик и сыр, попадавшиеся то тут, то там, — ни в чём не было изъяна.

— Вы правда не будете?

— Я же сказал, не надо.

— Почему? Давайте вместе. Тут ведь много.

— Невкусное, а от него полнеешь — вот и обидно.

Ён Джу, механически орудовавшая вилкой, вскинула глаза. Она посмотрела на Ын Сона, ковырявшего мелко нарезанный сыр, и продолжила жевать.

— Как это невкусно? Как такое вообще возможно?

Не будь вас рядом, я бы и тарелку вылизала.

— Я на режиме. Во время диеты что ни дай — всё невкусно.

— Я, между прочим, тоже на диете.

— Брось. Где тебе худеть.

Хм. Ён Джу, накручивавшая пасту на вилку, тихонько втянула живот. Ей никогда, никогда не хотелось, чтобы Ын Сон, который с постным лицом жевал сыр, как резинку, заметил её чуть выступающий животик.

Я тоже правда-правда сяду на диету. С завтрашнего дня.

— Шампанского выпьешь?

Ын Сон, подпиравший подбородок и жевавший один сыр, поднялся. Видимо, от сыра его естественным образом потянуло на шампанское.

Ён Джу стало неловко есть одной перед человеком, который на режиме, и она вытерла салфеткой масляные губы и кивнула.

— Тогда дайте что-нибудь вкусное. Только не крепкое.

— Погоди. Поищу что-нибудь подходящее.

Ын Сон задержался взглядом на винной стойке и на минуту замер, а Ён Джу смотрела на него. Она заворожённо разглядывала его лицо, сосредоточенное на выборе вина так, будто у него великая забота, — и на мгновение взгляд поплыл.

Само это зрелище было кадром из фильма. Возникло ощущение, что она смотрит снятую одним планом сцену с первоклассным актёром, которую камера снимала со всем тщанием. Этот взгляд, это движение руки, даже длинный выдох — всё казалось наполненным великим замыслом режиссёра, и упускать не хотелось ничего.

Это был человек, чья жизнь — как фильм. Несравненно совершенное и роскошное высокое искусство, в котором нельзя найти ни единой ошибки, потому что его с усердием создавало бесчисленное множество людей.

Им Ын Сон и в эту самую минуту наверняка был чьей-то мечтой, ориентиром, за которым кто-то хочет идти, и гордостью Кореи, пишущей новую историю одним своим следом, — отрицать это было невозможно.

Иначе говоря, его жизнь от начала и до конца уже расписана. Испорченный дубль посередине невозможен, да и не должен случиться.

— А-а. Вот это подойдёт.

Он, видимо, нашёл подходящее: поднял бутылку шампанского и по-детски улыбнулся. Эта улыбка, которую он показывал только ей, была драгоценной и грустной, и Ён Джу тихонько улыбнулась.

Моё появление в его жизни — как испорченный дубль.

— И градус низкий, и вообще неплохое. Возьмём это.

— Да. Буду надеяться, что вкусно.

Как чёрно-зелёный мох или лишайник, который без всякого разрешения разрастается и обвивает ствол; как бракованная плёнка, которую надо счистить и стереть.

Как ни отворачивайся, как ни отрицай — финал был неотвратим. Меня в конце концов сотрут, как ненужную плёнку, а он поплывёт дальше. Так, будто ни одного испорченного дубля никогда и не было.

— А как ты познакомилась с директором Чин Хэ Ён? Вы, похоже, близки.

— А, госпожа директор.

Ён Джу смотрела в бокал с шампанским. Бокал-чаша со сдержанной огранкой ловил свет под любым углом, и на него было приятно смотреть.

— Прилично уже времени прошло. Сначала мы познакомились как хозяйка квартиры и жилец.

— А.

— Тогда госпожа директор жила в том же доме. Дом был оформлен на её родителей, так что точнее — она была дочерью владельцев.

Это было уже семь лет назад.

— Мы платили за обслуживание, но мама каждые выходные мыла лестницу в подъезде. Осталась привычка с тех пор, как жили в своём доме: говорит, не помоешь — как-то не так.

Никто её не просил и никто этого не ждал, но по утрам в выходные мама неизменно мыла лестницу. Ён Джу, вымотанная до предела, растившая тогда совсем маленького Хан Пёля, считала это пустой затеей, но всё же нехотя выходила помогать.

Глаза Ён Джу, погрузившейся в воспоминания, потеплели.

— Рассказывать долго, но, в общем, познакомились, пока мыли лестницу. Госпожа директор полюбила Хан Пёля и стала иногда заходить в гости, потом мы вместе ездили отдыхать, а потом стало так, что не увидишься за день — и уже странно.

— Хороший она человек.

— Да. Очень.

Ён Джу горячо согласилась, кивнула и глотнула шампанского. Она задумчиво смотрела на напиток красивого оттенка, и тут последовал его вопрос:

— А из однокурсников ни с кем не общаешься?

— Ну, да. Так вышло.

Подробно объяснять было бы трудно, и Ён Джу глотнула шампанского ещё раз. Сердце заколотилось от страха, что он спросит, почему она оборвала связи.

— Я тоже почти ни с кем не общаюсь.

— Да. Понимаю.

— Сначала я не мешал: если связь есть, пусть будет. А в какой-то момент участились просьбы одолжить денег.

Теперь шампанское выпил Ын Сон. Ён Джу медленно закрыла и открыла глаза.

— Послушаешь — и нет ни одной не горькой истории, ни одной, что может подождать, вот я и одалживал, одалживал, сколько мог.

— Одолжили и не вернули, наверное.

— Я, честно говоря, и не рассчитывал получить обратно. Но связь как-то сама собой оборвалась.

— …

— Ладно деньги, так ведь и людей теряешь.

Он рассказывал. Что не хотел этого, но получал раны; что после того, как его — по сути, предали те, кого он считал хорошими людьми, ему показалось, что уединение лучше.

В жестокой, безжалостной пирамиде, где всё забирают 0,01 % звёзд, он выжил и вынес оттуда одно: не верь людям.

И ещё: оставь мысль, что кто-то может поверить тебе.

— От этого человек становится мизантропом. Ничего не поделаешь. Собственно, поэтому я и не хотел, чтобы твой сын попал в эту индустрию.

— …

— Ведь нет никакой гарантии, что Хан Пёль не станет таким же мизантропом, как я.

«Не станет таким же, как я».

Человек, которому все вокруг служили, у которого, казалось, было всё, произносил такие горькие слова, и Ён Джу тихо выдохнула.

— Когда эти съёмки закончатся, Хан Пёль вернётся к обычной жизни. У него, кажется, больше нет никаких амбиций, да и я хочу довольствоваться обычной жизнью.

«…довольствоваться обычной жизнью».

Теперь длинно выдохнул Ын Сон. Он прекрасно знал, насколько драгоценно вести обыкновенную жизнь, в которой нет ничего необычного и ничего особенного. Жизнь без крайнего успеха и без краха — разве это не желание и мечта многих?

Это была и его мечта, теперь несбыточная. Останешься рядом со мной — и для тебя такая жизнь тоже станет несбыточной.

— После съёмок вы, наверное, будете заняты?

— Ну, скорее всего.

— Уедете за границу?

— Видимо.

Он ответил коротко, не добавив, как обычно, объяснений, и Ён Джу медленно, медленно кивнула. Она сама разорвала эту кровную связь, а теперь всё сильнее боялась, что он упадёт, и не могла произнести ни слова.

Она снова напомнила себе: Хан Пёль — не наш ребёнок, а мой, тот, кого я выбрала и решила оставить одна.

— Быть занятым — это хорошо. Значит, вас очень любят.

— Зато своей жизни нет. Ну, я привык, так что кое-как терплю.

То, что у этого есть назначенный конец, в каком-то смысле было к лучшему. Легче вынести, чем цепкую связь, где не угадаешь и на шаг вперёд.

Не придётся силой преграждать дорогу судьбе — конец придёт сам. Естественно и ясно.

— Вы называете себя мизантропом, но вы по-прежнему хороший человек.

Рука Ын Сона с шампанским дрогнула.

— Вы внимательны к сотрудникам, следите за настроением на площадке и в неприятной работе не прячетесь.

— Я же говорил: сам себе создаю добрые истории.

— Я понимаю, что это не даётся вдруг. И понимаю, что без обострённых нервов не получится вжиться в роль. Сохранять при этом ровность — дело трудное.

Перед съёмкой актёры в большинстве своём были на нервах. Когда сосредотачиваешься на другом себе, рождённом внутри, нервы начинают остро отзываться на любую мелочь.

Вести съёмку без таких перепадов — это был огромный труд.

— Что-то я вдруг наелся. От похвалы Ко Ён Джу.

— А, жарко. Почему так жарко?..

Ын Сон отреагировал на её слова, и Ён Джу принялась обмахиваться рукой. Уже покрасневшее лицо горело, и длинные распущенные волосы стали мешать.

— Надо бы волосы завяз… Ай!

Она сняла с запястья резинку и подняла обе руки, чтобы собрать волосы. Локтем она задела неудачно стоявший бокал, и тот упал на пол и разбился.

— Ой! Ой-ой!

Ён Джу испуганно вскочила. Ын Сон поднялся следом и выставил руку.

— Не двигайся. Не двигайся и стой спокойно.

— Э-это ведь очень дорогой бокал? Разбился, что же делать?

— Просто стой спокойно, говорю. Подожди, пока подожди.

Ын Сон повторил это, боясь, что она пошевелится, и подошёл ближе. Тогда Ён Джу с ужасом на лице оттолкнула его.

— Это вам сюда нельзя! А если поранитесь?

— Сама стой спокойно. А? Толкаешься? Ты сейчас толкнула? Хочешь поспорить?

— Нет, я говорю: не подходите. Я уберу, а вы не подходите и стойте там…

Ын Сон просунул руки ей под мышки и одним движением поднял её. Он усадил её на островную стойку, чуть склонил голову набок и оказался вплотную к её лицу:

— Извольте сидеть смирно. Это и будет помощь.

— А, э, да, э, да-да. Да.

От того, что тело вдруг взмыло вверх, и одновременно от потрясения, что его руки коснулись её груди, красное лицо мгновенно побелело.

Ын Сон посмотрел на разом присмиревшую, застывшую Ён Джу и приподнял брови:

— И ещё: не худей.

Ын Сон посмотрел на неё будто с укором и нагнулся. На уборку осколков ушло совсем немного времени.