— Не поднимай панику, лекарь сейчас осматривает её внутри, так что давай немного подождем.

— Да… Асси.

Неужели Пун чем-то заболела? Но почему её осматривают в таком глухом месте? И почему они обе закрыли нос и рот, словно пытаются спастись от чумы?

Пока Ён А пыталась понять, что здесь происходит…

Дверь хижины, которая казалась готовой вот-вот развалиться, открылась, и оттуда вышел незнакомый мужчина.

— Вы вышли, лекарь.

Мужчина, который уже успел подойти поближе, был одет как лекарь из старых исторических дорам.

— Да, как там Пун… как наша Ён Пун?

Она вела себя так, будто благородная барышня искренне переживает за любимую служанку. Лекарь, глядя на неё, озадаченно склонил голову.

— Я проверил её пульс, но на данный момент не могу с уверенностью сказать, что она больна.

Услышав слова лекаря, Хи Рён вскинула брови. По этой малейшей реакции было сразу понятно, что ответ ей не по душе.

— Вы готовы сейчас поручиться за свои слова?

— …Ч-что? Асси… что вы имеете в…

— Я имею в виду: если я, доверившись вашим словам, оставлю эту девчонку при себе, а она потом заразит кого-нибудь из моей семьи, готовы ли вы взять за это ответственность?

Хи Рён произнесла это, не дрогнув ни единым мускулом на лице, но от неё исходила леденящая аура. А ведь еще мгновение назад казалось, что она души не чает в своей служанке. Она давила на него так, словно Пун обязана была быть больной.

Лекарь мгновенно сменил тон и так низко поклонился, что чуть не уткнулся лбом в землю.

— А… да, Асси! Вы абсолютно правы. Проказа (набён) — болезнь коварная, с виду человек может казаться здоровым, а внутри уже гнить заживо. Поразмыслив еще раз, я пришел к выводу, что с уверенностью утверждать, что это не проказа, весьма затруднительно.

— Вот как? Значит, по-вашему, эта девчонка Пун могла заразиться этой страшной болезнью?

Догадливый лекарь только что осознал, в чьих руках сейчас находится его жизнь. Он мельком взглянул на ветхую хижину и выдал ответ, который так хотела услышать Хи Рён:

— Да, так и есть! Поэтому я считаю, что единственно верным решением, дабы избежать беды, будет изолировать её от остальных.

Проказа.

Разве проказа — это не болезнь Хансена, при которой гниет всё тело?

Конечно, в наше время доказано, что она не так уж заразна, но здесь, в эпоху Чосон, это была болезнь, вселявшая ужас, её называли «болезнью прокаженных» (мундунбён). Но неужели Пун и вправду ею заразилась?

Нет, этого не может быть.

Она знала, что на землях Чосона эта болезнь пользовалась такой дурной славой, что заболевших обычно выгоняли из семьи или просто бросали заживо в горах.

Но что же лекарь, стоящий перед ней? Хоть он и столкнулся с больной, на его лице не было повязки, и он вел себя совершенно спокойно. К тому же, то, как легко он изменил свой первоначальный диагноз, само по себе давало ответ.

Хи Рён во что бы то ни стало хотела избавиться от Пун, которая была ей как бельмо на глазу.

***

Хи Рён прогуливалась по рынку и выбирала бамбуковый гребешок. Заодно она захватила и ароматический мешочек-хяннан, чтобы подарить его Хви До, когда он вернется. Может, стоило прикупить к нему и серебряный кинжал-ынджандо? Утешая себя сожалениями, она как раз собиралась переступить порог Чонхонджэ.

Шарк, шарк.

Хромая и едва волоча ноги, к ней подошла мать Пун, Ким Хён Джа.

Ах, от этой бы тоже избавиться.

Но она не могла. Ведь отец отдал ей только Пун.

К тому же, пока мать Ким Хён Джа находится здесь, в её руках была единственная и самая главная слабость Пун. А значит, Пун должна была покорно сносить всё, что бы она ей ни приказала, и молчать в тряпочку, что бы с ней ни случилось.

Хи Рён молча смотрела на побледневшую и хромающую Ким Хён Джа. При виде её жалкого состояния, когда казалось, что она вот-вот упадет в обморок, можно было подумать, что перед ней сама Пун.

— А… Асси. Я… я совершила смертный грех! Эта глупая девчонка не знает жизни и поэтому совершила ошибку. Умоляю, всего лишь один раз… простите Пун. Асси, вот так… кх-кх… умоляю вас.

Хи Рён мягко погладила бамбуковый гребешок в своей руке и произнесла:

— Сразу видно, кровь изменника не скроешь. Я вас кормила, давала кров, заботилась, а вы смеете зариться на вещи хозяев? Будь благодарна уже за то, что сейчас валяешься у меня в ногах!

— Пун… она не такая девочка! Это всё из-за меня, глупой матери, которая не смогла её должным образом воспитать… кх-кх! Лучше… кх-кх… накажите меня! Кх-кх, кх-кх-кх!

Хи Рён криво усмехнулась и резко отвернулась.

— Да, я поняла, так что хватит. Я просто разгневалась и ненадолго отправила её с поручением. Она скоро вернется целой и невредимой, так что ступай к себе.

Ким Хён Джа, распластавшись на земле, несколько раз низко поклонилась.

— Спаси… спасибо вам! Асси!

Время летело стрелой.

То ли из-за того предупреждения, но Пун не появлялась в Чонхонджэ даже спустя несколько дней. Она лишь пряталась в ветхой хижине, где ела и спала.

Я не прощу греха за то, что ты посмела притронуться к моей вещи, но я пообещала, что позабочусь о твоей матери должным образом.

К тому же, она расспрашивала Пун, знала ли та о своей проказе, и предупредила, что если та хочет защитить дорогих ей людей, то не должна сделать и шага за порог хижины.

Так она собиралась сломать Пун до возвращения Хви До. Разрушить её так, чтобы даже если он её увидит, у него и в мыслях не возникло обнять её.

Она уже сказала отцу, что Пун заболела проказой, так что избавиться от неё насовсем не составит труда.

В один из дней, когда она приняла это решение…

Возвращаясь из храма, куда они с кормилицей ходили отмаливать неудачи, они с кем-то столкнулись. На человеке была надета рваная ватная куртка, старое тряпье и повязан платок. Вид у него был настолько жалкий, что казалось, перед ними настоящий бродяга.

Кормилица, шедшая рядом, в испуге заслонила Хи Рён собой. И закричала на этого странного человека:

— Как ты смеешь показываться здесь?! А ну пошел прочь!

Только тогда человек начал медленно разматывать старую тряпку, плотно закрывавшую лицо. С каждым снятым слоем сердце билось всё быстрее. И вот, когда лицо наконец показалось…

— А, Асси…

— Т-ты… как ты смеешь быть здесь!

Видимо, потому, что ей давали ровно столько еды, чтобы она не умерла, Пун, которая когда-то была прекрасна, как цветок, теперь выглядела пугающе истощенной.

Да уж, неудивительно. Живя в одиночестве в месте, больше похожем на заброшенный дом, было бы странно, если бы она не сошла с ума, не говоря уже о физическом истощении.

Тем временем Пун, шатаясь, подошла ближе и пробормотала едва слышным голосом:

— А, Асси… у меня есть просьба…

— А ну пошла прочь!

Кормилица в ужасе загородила Хи Рён. Хи Рён, похлопав по плечу кормилицу, которая продолжала повышать голос, вышла вперед.

— Пун-а, если ты вот так внезапно появишься, в какое положение ты меня поставишь? Служанка, больная проказой, разгуливает по улицам. Если об этом узнают в управе, мне, возможно, будет трудно защитить твою мать. Так что возвращайся назад. Я еще раз пришлю к тебе лекаря.

Она, конечно, знала, что не больна проказой, но также знала, что Пун пожертвует собой ради матери.

Ха, как же это забавно — играть слабостями другого человека. Но теперь пришло время потихоньку заканчивать с этим. Ведь до возвращения Орабони оставалось совсем немного времени.

Когда Хи Рён, фыркнув, собиралась пройти мимо Пун…

— Асси, умоляю, позвольте мне… позвольте мне хотя бы разок… хотя бы один-единственный раз коснуться той шпильки, которую вы забрали. Всего один раз. Лишь на мгновение… на одно короткое мгновение…

Услышав этот жалобный голос, Хи Рён остановилась и обернулась.

— Шпилька? Ах, да. Ты об этом.

Хи Рён засунула руку за пазуху своего чогори. Вскоре она достала сверток шелка, лежавший во внутреннем кармане, и, развернув слои ткани, явила на свет нефритовую шпильку.

— Об этой шпильке? Что ж, ты тоже много настрадалась из-за неё, так что забирай. Из-за этого я больше не стану поднимать шум. Но впредь ты не должна ни на шаг выходить из той хижины.

Хи Рён, словно делая одолжение, протянула шпильку Пун. Как хорошо, что я отдала ей не шпильку, а какую-то дешевку. Пун смотрела на неё такими сияющими глазами, словно получила весь мир.

А вскоре после этого она узнала.

Что Пун не в себе.

Она приставила к ней человека на случай, если та снова попытается выйти из хижины. И ей доложили, что Пун, запершись в комнате, постоянно что-то бормочет.

Пожалуйста, помогите. Придите сюда. Словно моля о спасении. Или так, словно каждый день призывала злого духа.

Сгорая от любопытства, Хи Рён пошла к Пун. Что она творит с этой шпилькой? Не насылает ли она на кого-то проклятие? — допрашивала она её, но та лишь крепко сжимала губы.

Когда она спросила, не беспокоится ли Пун о своей матери, та в конце концов разрыдалась. И взмолилась:

— Умоляю, Асси… со мной можете делать что угодно, но помогите моей матушке спокойно жить.

Поразительная, до слез трогательная сыновняя почтительность. До тошноты.

— Не один и не два человека видели, как ты творишь заклинания над этой шпилькой, так что не пытайся меня обмануть! Что за злые умыслы ты затаила? Отвечай немедленно!

— Э-это не заклинания… я просто молилась о благополучии! Я просто… молилась о том, чтобы матушка поскорее поднялась с постели…!

— Как ты смеешь лгать мне в лицо?! Думала, я не узнаю? Ты призывала злую нечисть и бормотала проклятия!

От её крика Пун, у которой под глазами залегли черные круги, распласталась по земле.

— Нет, нет, Асси! Это не так!

Хи Рён взяла костлявую руку Пун в свои. И легонько похлопала по этой жалкой руке.

— Я так и знала… Я так и знала.

— ……

— Теперь я вижу, что ты одержима злым духом и не в своем уме. Мне жаль тебя, поэтому я позову к тебе сильную шаманку. Эй, есть там кто-нибудь?!

Не успел приказ сорваться с её губ, как появился слуга и поклонился.

— Немедленно ступай к скиту под горой и приведи ту госпожу!

***

Дело пошло как по маслу. Шаманка, прибывшая в ветхую хижину, заявила, что если проводить обряд изгнания в доме, то можно навлечь беду, поэтому лучше перенести его в густой сосновый лес.

Несмотря на то, что уже наступила ясная весна, в глубине гор было так мрачно и жутко, что, умри там кто-нибудь, никто бы и не заметил.

Шаманка с пучком сосновых веток в руке бросила Пун, плотно укутанную в одежду, посреди леса. Затем, словно только этого и ждали, люди начали собираться и окружать Пун.

Хи Рён, впервые в жизни оказавшаяся в подобной ситуации, испуганно попятилась, когда ей сказали, что они перекрывают пути отступления злого духа, который выйдет из Пун.

В этот момент… Рука шаманки, которая до этого ритмично подергивала плечами в такт музыке музыканта, взмыла в воздух.

Вжик!

Сосновые ветки, безумно плясавшие на ветру, со свистом опустились на плечо свернувшейся клубочком и дрожащей Пун. Шлеп! Удар был жестоким.

— Как ты смеешь!

Тут же она со всей силы ударила её по другому плечу! Хрясь! И закричала:

— Ты хоть знаешь, где находишься?! А ну убирайся отсюда!

И с этого момента началось безостановочное избиение.