Оркестр в центре парка Ламер исполнял медленные, изящные мелодии. Под их томные звуки кто-то кружился в танце, взявшись за руки, кто-то заливался звонким смехом.
По двое, трое, четверо — люди собирались небольшими группами и вели тайные беседы, их лица скрывали маски, не позволявшие узнать друг друга.
Маски были сделаны из дорогого шёлка, украшены птичьими перьями и драгоценными камнями. Чем дешевле маска, тем плотнее она прилегала к лицу, и тот, кто её носил, не мог говорить — приходилось зажимать зубами специальный язычок.
Цель таких людей была проста — наслаждение. Упиваясь сладкой похотью и чувством греха во тьме, они то и дело задирали юбки или спускали штаны.
Те, кто носил маски в виде птичьих голов, закрывавшие глаза и рот, любили тайны. Они подглядывали за теми, кто предавался страсти, или обменивались секретами, которые нельзя было доверить никому на свете.
Чаще всего речь шла о любовных интригах какого-нибудь рода, иногда — о политике и высшей аристократии.
Они много знали и устали жить, скрывая свои тайны.
К тому же здесь действовало правило: всё, что случилось в саду Ламер, остаётся в саду Ламер.
Нельзя было выносить услышанное за его пределы, нельзя было узнавать друг друга, даже если ты догадывался, кто скрывается под маской. Тот, кто нарушал это правило, больше никогда не переступил бы порог этого места.
— Подожди.
Низкий голос мужчины, нашедшего добычу, пробрал до дрожи.
Она носила роскошный рыжий парик и маску, похожую на чёрного ястреба. Концы маски, сплетённые с волосами, украшали перья, переливающиеся, как опалы, завязки на затылке были украшены жемчугом, а шёлковая шаль отливала таинственным светом при каждом движении.
Но платье было скромным по сравнению с дорогими украшениями. Почти без украшений, оно, казалось, было создано для того, чтобы его легко было снять или надеть, и это разжигало мужские желания.
В другое время она кружила бы возле самых болтливых, подслушивая разговоры, но сегодня всё было иначе.
Она шла вглубь парка Ламер, словно убегая от погони.
Чем дальше она отходила от света, озарявшего оркестр, тем отчётливее слышала звуки тайных утех — они терзали её, будто скрежет струн.
Но она не могла остановиться.
В темноту, туда, где не было ни проблеска света. Если возможно — даже в место, куда не проникает лунный свет.
Она не замечала, как то и дело подворачивала лодыжки, и ускоряла шаг. Дыхание сбивалось, но чем ближе становилась тьма, тем больше прояснялось зрение. В тот миг, когда она уже готова была отдаться радости, чья-то леденящая, нечеловеческая сила схватила её за плечо.
Чтобы подавить рвущийся наружу крик, она зажала рот обеими руками.
Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, сотрясая всё тело. Резко развернувшись, она почувствовала, как её кожа царапается о грубую, шершавую кору дерева.
Она открыла глаза, которые зажмурила в испуге, и увидела лицо мужчины, снимающего маску.
Он снял тёмно-красную маску, закрывавшую глаза, — и его лицо оказалось именно таким, каким она его и помнила.
Тот, кого она полюбила впервые, её единственный цвет в чёрно-белом мире, смотрел на неё сверху вниз с едва заметной яростью в глазах.
Она прижала руку к колотящейся груди, будто пытаясь унять страх, и откинула голову как можно дальше. Тогда он внезапно схватил её за подбородок, пристально вглядываясь, и медленно наклонился.
Он впивался в неё взглядом, словно пытаясь заглянуть в глаза, скрытые чёрной сеткой маски.
Всего лишь взгляд — но она застыла, будто к горлу приставили лезвие.
Он не произнёс ни слова, и она тоже молчала. Только дыхание, прерывистое и тяжёлое.
— Ты неплохо бегаешь в темноте.
Произнеся это, словно бормоча себе под нос, он с искажённым лицом схватил её за маску. В тот же миг она вцепилась в его запястье и покачала головой.
Её пальцы коснулись его запонок.
По одному этому прикосновению она могла с уверенностью определить его личность.
Усмехнувшись её упорному отказу, он спросил:
— Мы раньше встречались?
Она молча смотрела на него снизу вверх, затем пожала плечами. Видимо, её нежелание говорить ему не понравилось — он провёл пальцем по её губам, накрашенным особенно яркой помадой.
— Если не ответишь — я сорву эту маску. И шаль, и платье тоже.
Его голос звучал легко, но низкий, хрипловатый тембр выдавал одержимость.
Пальцы другой руки скользнули по краю маски, затем по шали и обвили её руку.
Она вздрогнула, судорожно вдохнув, и вонзила ногти в его запястье.
— Я знаю, что у герцога есть жена. Зная это, я хранила молчание и уже дала вам понять, что отказываю. Так что позвольте мне на этом остановиться.
Она заговорила как можно более тонким, чужим голосом. Его брови недовольно сошлись на переносице — видимо, он ожидал услышать совсем другой голос, и это сильно сбило его с толку.
Она собралась с духом вновь.
— Если вы настаиваете только потому, что я вам понравилась, то, возможно, разок...
Пожалуйста... Пожалуйста, просто уйди.
Она произнесла это с отчаянной смелостью и дрожащей рукой коснулась его груди. Медленно запустила ладонь под пиджак и провела по груди, из которой было слышно сердцебиение — и в то же мгновение интерес в его глазах угас.
Словно похоти вовсе не существовало, его взгляд наполнился презрением и отвращением, от которого она застыла, будто превратившись в лёд.
Он опустил длинные ресницы, глядя на её руку, и криво усмехнулся. Затем отстранил её ладонь, сделал шаг назад и снова надел маску.
— Впрочем... это было бы нелепо. Прошу простить мою дерзость. Я принял вас за другую.
В его голосе звучало разочарование. Она должна была почувствовать облегчение — но почему-то сердце рухнуло в пропасть.
Мужчина, словно и не было ничего, учтиво поклонился и отвернулся.
Как только он скрылся в свете, она развернулась и бросилась прочь, обезумев от страха. В темноту, в лесную тропу, где не горело ни одного фонаря.
Дыхание сбивалось, ноги болели, но ей казалось, что если она сейчас остановится — он снова схватит её. Капли пота, стекавшие со лба и щёк, повисли на подбородке и падали на землю.
Чем глубже становилась тьма, тем яснее становилось зрение. Свет был для неё тюрьмой, а тьма — свободой.
Сквозь прозрачный, чистый мрак вдали показался особняк. Как только она открыла дверь флигеля, своего тихого гнезда, в глаза ей ударил яркий свет.
— Госпожа!
Перепуганная горничная громко окликнула её. Увидев, что она застыла на месте, девушка задула масляную лампу, стоявшую на столе.
Тьма вернулась. Её дыхание, тяжелое и сбивчивое, постепенно успокаивалось, и зрение снова становилось ясным.
Оглядев знакомый интерьер особняка, она взяла горничную за руку и повела по лестнице.
— Приготовь мне ночную рубашку. Вода для купания готова?
— Да, госпожа. Здесь темно, будьте осторожны...
— Я в порядке. Я сама поднимусь. Ты лучше последи, не приедет ли... он.
Горничная решительно кивнула, закрыла за ней дверь и, снова схватив лампу, спустилась вниз по лестнице.
В комнате были плотно задёрнуты шторы, не пропуская даже свет от звёзд. Она сняла платье и парик, бросила их в корзину для белья и погрузилась в ванну с горячей водой. Тонкий аромат розового масла струился по её кремовым волосам, проникая в каждую прядь.
Она быстро смыла пот и грязь, затем тщательно умыла лицо, скрытое под маской.
Через мгновение она потянула за шнурок — и вошла горничная Дани, ожидавшая снаружи. Она поставила на столик горячий чай и помогла ей надеть ночную рубашку.
— Карета герцога уже у ворот. Ложитесь скорее.
— Спасибо.
Женщины обменялись взглядами и разошлись по своим местам.
На мгновение она отодвинула штору, чтобы проветрить комнату, и за окном открылся лес, сверкающий, будто усеянный стеклянными бусинами. Это был свет, отражавшийся от колышущихся на ветру листьев, озарённых лунным сиянием, — но для глаз, не различавших цветов, это казалось мерцанием стеклянных шариков.
Она легла в постель, и через некоторое время дверь открылась. Знакомые шаги приблизились и остановились у кровати. Она почувствовала на себе взгляд.
— Когда уснула жена?
— До полуночи, ваша светлость. У неё лёгкая простуда, я дала ей лекарство, и она крепко заснула.
— Простуда?
— Да, господин.
Он пробормотал это и склонился над ней, но она притворилась спящей и тихо перевернулась на бок. Его запах, едва уловимый аромат табака, воскресил в памяти мгновение, когда она лежала в его объятиях.
Спустя долгое время он с шумным вздохом повернулся и вышел.
Она открыла глаза только тогда, когда звук его шагов окончательно стих.
Она не могла и представить, что встретит его на дорожках Ламера, и от этого сердце сжималось от боли и тоски.
Ночь уходила, и над лесом начинал разгораться рассвет.
Её время угасало, его — наступало.
Вспоминая тот день, который был ещё прекраснее оттого, что они не могли существовать вместе, она с усилием закрыла глаза.
