Едва Рхан вошёл в распахнутый салон, от увиденного у него на миг опустела голова.
— Свеженькая! Совсем, совсем свежая девка! Говорить эта тварь не умеет, зато стонет — заслушаешься! Да ещё и слепая, так что ни сбежать! Ни с холопом снюхаться! Господа, желающие живого, трепещущего мяса, начинаем с десяти золотых!
И тут же с другой стороны раскатился резкий голос женщины средних лет:
— Кожа что твой чёрный шёлк, глаза огромные, руки-ноги длинные — сами понимаете, сколько в них силы! Рабы из Гинуа! Начинаем с десяти голов! Десять голов — от одного золотого, а если возьмёте тысячу или больше, снизим комиссию!
Всё то, что они называли товаром, было людьми. От зрелища страшнее ада к горлу подкатывала кислота. Невыносимый приступ тошноты обжигал ему пищевод.
Поверх отчаянных глаз запертых за решёткой людей ложились сладострастные улыбки трусов в масках.
Там, где человеческое достоинство рушили и попирали, Рхан ощутил ужас, не уступавший фронтовому.
Аукционщики в звериных масках зазывали покупателей, а те, кого товар занимал, писали на бумажке сумму и подавали её. Аукционщик отдавал рабов тому, кто за десять минут предложил самую большую сумму.
Тогда люди с саквояжами вносили задаток вместе с адресом и получали расписку. Это был незаконный вексель, выданный неким сообществом, где значились число рабов и остаток суммы.
Значит, рабы, находившиеся здесь, — не более чем образцы. Самых крепких привезли, выставили и дали оценить их качество. Для этих людей человек в конечном счёте ничем не отличался от товара.
— Камеру я спрятал под рубашкой. Да и шум нарастает, так что, полагаю, можно двигаться.
Незаметно вернувшийся Джеймс Дойл нарочно повёл бёдрами, будто поправляя молнию на брюках. Болтавшаяся под рубашкой камера казалась складкой жира.
Но даже на это шутовство Рхан не мог рассмеяться. Ему не было ни капли смешно.
Сверкающая под роскошными люстрами клетка. Смотреть на голых или кое-как прикрытых просвечивающими накидками людей с толстыми цепями на шеях вместо ожерелий и при этом смеяться и веселиться он не собирался.
Ну как бы там ни было…
Играть в таком месте Баха — значит, у них не осталось и последних крох совести.
— Сначала снимем, как аукционщику передают записки с ценами, а потом надо поймать, как людей насильно увозят. Похоже, в один день с этим не покончить.
Он шепнул это Джеймсу на ухо, будто торгуясь, и за маской сверкнул особый репортёрский взгляд.
— Отлично. Что ж… дойдём до конца.
Рхан кивнул и поднял голову — и тут где-то жеманно выкрикнула женщина:
— Вон там, господин с каштановыми волосами! Такой рослый, а надел премилую маску синицы!
Женщина в лисьей маске указывала на Рхана.
Рхан посмотрел на неё взглядом, полным жажды убийства. К счастью, птичья маска с пышными перьями скрыла его ярость.
— А не сделает ли наш прекрасный господин ставку на первый опыт этих детей? Сегодня, так и быть, отдадим за триста золотых!
Слова «первый опыт» послужили спусковым крючком, и по всем углам пополз гомон. Странная тишина, наполнявшая салон, вмиг раскололась.
Рхан почувствовал, как к голове приливает кровь, и перевёл взгляд.
Там, где стояла женщина в лисьей маске, за решёткой были юноша и девушка, скованные по рукам и ногам, с завязанными лентой глазами.
Совсем ещё юные, оба со светлыми, почти кремовыми волосами и белой кожей.
Стыдясь наготы, они всякий раз, как на них падал взгляд, вздрагивали и сжимались.
Лента на глазах, белая кожа. И кремовые волосы.
Чудовищная картина напомнила ему совсем другого человека, и подкатившая кислая жидкость заполнила горло.
— Эти двое — редкие близнецы! В придачу отдаём и мальчика, который служил утехой знатной даме! Раздумывать тут — непозволительная роскошь!
Рхан пожалел, что обещал Шону ничего не натворить. Кулак в кармане дрожал, напряглись жилы у челюсти.
Ярость распирала его так, что плечи напряглись и вздулись, но не находила выхода.
Чтобы совладать с этой раскалённой яростью, он стиснул зубы и сделал знак Джеймсу. И Джеймс, держа саквояж с деньгами, захромал по салону, щёлкая снимок за снимком.
После этого гомона повсюду начали прорываться голоса торгующихся.
Они теряют рассудок. Правило молчания было нарушено, и люди возбудились.
Рхан острым взглядом обвёл салон. Надсмотрщиков на виду — двадцать. Но тех, кто не показывается, наверняка больше, а в таких незаконных делах наверняка нанимают наёмников.
С какой-то горсткой патронов против них не выстоять.
Впервые за очень долгое время Рхан ощутил чудовищное бессилие. Эстрисен, который держит в руках весь Баген, здесь всего лишь ничтожество, не способное ни на что.
Челюсть у него дрожала, поле зрения сузилось, и он вцепился в маску на лице — и тут…
— Не стоит так себя выдавать.
Знакомый голос, раздавшийся совсем рядом, внезапно поднял из глубины его страх.
— Чувства твои я понимаю, но и не думай кого-нибудь спасать.
Нейшн Уитакер.
Гладкий голос донёсся сзади сквозь мутный дым.
— Разумеется, кого-то ты можешь спасти прямо сейчас. Достаточно заплатить и купить. Но можно ли это на самом деле… назвать спасением?
Рхан обернулся, уже не собираясь скрывать, кто он. Заметив Нейшна с тонкой сигаретой в зубах, он сузил глаза.
Синица с голубыми глазами.
Маска Нейшна была точно такой же, как у Рхана. Отделка перьев, форма клюва. И даже разрез глаз.
И не только это. Рхан холодно усмехнулся, оглядев такой же, как у него, костюм и мужские туфли с отрезным носком.
— Шутка зашла далеко.
Жажда убийства, таившаяся в ленивом на первый взгляд голосе, была направлена прямо на Нейшна. Но тот лишь невозмутимо курил и ничуть не смутился.
— Шутка… обидно. Забавно, но у нас с тобой одно имя. Здесь меня зовут синицей с голубыми глазами.
— Что ты затеял? Неужели всё это была твоя ловушка?
Он шагнул вплотную, и они встали друг напротив друга, будто перед зеркалом.
И смотрели один на другого — один с жаром огня, другой с холодом льда.
— Я хотел показать тебе, что силы тебе нужно куда больше, чем ты думаешь. Потому… и пригласил — чтобы показать действительность.
Нейшн положил руку Рхану на плечо и пошёл вперёд. Рхан спрятал искажённое лицо за маской синицы и наблюдал за мерзкими человеческими желаниями.
Зло — за зло.
Добро — за добро.
Нейшн достал вторую сигарету, взял её в рот и, прежде чем прикурить, обернулся к Рхану и кивнул ему. Рхан, сжав кулак, подавил тяжёлое дыхание и подошёл.
Тогда Нейшн, стоявший перед рабами из Новой Гвинеи, наклонил голову и всё-таки прикурил.
— Все чудовища в этом зале — твои враги. Люди за масками — самые обыкновенные, семейные. Одни преуспели в обществе, другие — дворяне, как мы с тобой.
— Мне на это плевать. Творить такое, а потом жить как ни в чём не бывало — разве их можно называть людьми?
— Ты прав. Потому и спрашиваю… думаешь, ты сейчас справишься с ними, если они снимут маски? Мне любопытно, сможешь ли ты, у кого нет ничего, кроме поддельного имени и товарищей, тягаться с ними и с их силой.
Едкий табачный дым то застилал ему глаза, то рассеивался.
Он медленно оглядел всё вокруг обновлённым взглядом. Будто сам стал фигуркой в музыкальной шкатулке, пружина которой замедляла ход.
Чем дольше он оглядывался, тем сильнее непонятная тяжесть перехватывала дыхание.
— Сейчас ты всего лишь никчёмный дворянчик без титула и без силы, который только и умеет, что тратить деньги.
Ледяная усмешка Нейшна опустилась на ярость Рхана. И остудила её.
Рхан двинулся вслед за Нейшном, шедшим к палубе. Теперь, кто такой Нейшн Уитакер, было уже не важно. Едва открылась дверь салона, налетел резкий морской ветер и остудил испарину на лбу.
Нейшн подошёл к корме огромного судна, стряхнул пепел в чёрное море и усмехнулся. Небо расцветил очередной залп, и издалека донеслись ликующие возгласы.
Палуба при каждом залпе то освещалась, то темнела. Помня о револьвере за пазухой, Рхан подошёл к нему.
