Контент удален!

— Почему не трогаешь? Трогай, Алисия.

Он сам взял её запястье и приложил её ладонь к своему лицу. Поцеловал дрожащую ладонь и, обнажив зубы, слегка прикусил мякоть между большим пальцем и запястьем.

Алисия, будто отбиваясь, согнула колени и поджала пальцы на ногах. Всякий раз, как её касались его дыхание или кожа, по венам разливалась жгучая, пульсирующая боль, похожая на страх.

— Ну как, узнаёшь? А мне нравится твоё испуганное лицо.

Он с закрытыми глазами уткнулся носом в промежуток между её указательным и средним пальцами и поцеловал ладонь. Ладонь, к которой прижались его губы, горела. Его дыхание щекотало между пальцами.

Алисии было страшно. Страшно оттого, что хотелось закрыть глаза — и было нельзя, что она смотрела на его лицо и всё равно ничего не видела.

Сорочка, сползшая так, что обнажилось плечо, смялась и задралась, а шершавая горячая рука, поглаживая, поднималась по её бедру. Когда он стиснул её ягодицу и его твёрдое тело прижалось к ней, у неё наконец покатились слёзы.

Хорошо хоть, что в темноте и он ничем не отличается от слепого.

Алисия поняла: именно о таких ситуациях говорила в прошлый раз мать, объясняя, когда жена должна быть покорной.

Но чтобы отнестись к этому так спокойно, терпеть надо было слишком многое.

Что придётся напрягаться, чтобы не сбилось дыхание, и кусать губы, чтобы не вырвался странный всхлип, ей никто не рассказывал.

— С мужчиной, которого ты зовёшь другом, ты такого, похоже, не делала?

Он говорил гадости как ни в чём не бывало.

Она сдерживала прерывистое дыхание, сводила колени, шевелила пальцами ног, а потом закрыла лицо и замотала головой.

— Да зачем же с другом такое делать? Это… это очень странно. Странно, и мне это противно.

Рхан поцеловал тыльную сторону её ладони, закрывавшей лицо, и отозвался:

— Но со мной тебе придётся заниматься этим каждый день. А ведь молодая госпожа сама просила меня стать её другом, разве нет?

— Э-это же!..

— Мы с тобой друзьями быть не сможем, Алисия Эмильхейм.

Рука, сжимавшая её ягодицу, скользнула под задравшуюся сорочку. Он провёл ладонью по податливой коже и плоскому животу, а затем сжал полную грудь.

Она задохнулась и попыталась его оттолкнуть. Но он не шелохнулся, как скала, подхватил снизу округлость груди и надавил указательным пальцем на маленький сосок. Мягко потирая его, другой рукой он поймал её подбородок, который она всё отворачивала.

От этого испуганные глаза Алисии встретились со взглядом Рхана.

Он всего лишь щекотал ей кожу, а где-то в глубине тела уже ныло. Будто её кололи шилом, и хотелось убежать от этого ощущения.

В отличие от неё, задыхавшейся и не знавшей, куда деваться, Рхан ничуть не выглядел взволнованным.

Он лишь невозмутимо смотрел на неё сверху, как разглядывают произведение искусства, и был погружён в глубокие раздумья.

Не будь силы, с какой он держал её подбородок, и твёрдости и жара прижавшегося тела, она, возможно, и решила бы, что над ней всё это время просто потешаются.

Рхан молча смотрел на неё, а потом ослабил руку, державшую подбородок, и, как человек, у которого пропал всякий задор, повалился рядом с ней.

— Ха.

Рука, которой он провёл по разгорячённому лицу, напряглась.

Проклятье.

В прохладе, которую дарила темнота, вокруг него стоял неостывший жар. Спальня женщины, с которой никак не вязалось ничего дурного. Глаза его привыкли к темноте, и он различил смутные очертания комнаты.

Он знал, что довело его до такого исступления.

Это был день, когда он встретил Нейшна Уитакера на корабле, — день, когда он взглянул в лицо своему бессилию. С того часа Алисия Эмильхейм стала для него средством.

Он был уверен: она станет самым простым и совершенным орудием для достижения цели — жизни по-человечески.

А потому ничто, что могло бы ему помешать, существовать не должно. Даже если Александр Персбрандт и есть тот самый человек, который способен сделать её счастливой, заполучить её должен Рхан.

Рхан почувствовал, как тяжёлые ноги погружаются в грязь, — совсем как в тот день, когда он тащил телегу с телом Деана.

Он протяжно вздохнул, немного сбрасывая жар.

Тем временем Алисия повернулась к нему спиной и медленно свернулась в комок.

— Я всего лишь хотела узнать содержание той записки, написанной Брайлем. А это…

В её дыхании слышались сдерживаемые рыдания. Рхан открыл глаза и повернул голову в её сторону.

Едва вздрагивающие плечи, крепко прижатые к себе руки, съёжившееся тело. Всё это было будто не наяву.

И всё же Рхан не жалел.

Ничуть.

— Похитили человека. Это была записка, которую мне дали похитители, и я поехал в корпус охраны правопорядка просить помощи.

Не спавший до конца жар делал его голос мутным и низким. Рхан с усилием поднял затёкшее тело.

— Похитили?...

— Раз тебе было так любопытно, спросила бы у друга. У вас, кажется, друг от друга секретов нет.

Нужна сигарета.

Он знал, что это мимолётное вожделение можно унять одной затяжкой горького вяжущего дыма.

И что достаточно просто забыть обо всём, как он делал до сих пор.

— Что вы хотите сказать?

— А что я хочу сказать — ты ведь знаешь лучше меня.

Он переспросил и обернулся: Алисия уже сидела на кровати боком и смотрела на него снизу вверх.

Рхан заново завязал развязавшийся пояс халата и достал сигарету.

— Если и о сегодняшнем будешь рассказывать другу, объясняй подробно. Что я сосал, где трогал и какие звуки ты издавала.

Он оставил её сидеть в оцепенении и вышел из комнаты.

Едва он закрыл дверь, его встретила тишина коридора — будто, переступив через одну лишь стену, он рухнул в другой мир.

Коридор, где не висело ни единой картины, расставленные повсюду консоли и свежие цветы в вазах. Свет ламп, установленных по обоим концам коридора, вызволял его из темноты.

Рука, державшая сигарету у губ, обмякла. Вместо того чтобы прикурить, он стоял в коридоре, уронив обе руки, и запрокинул голову.

* * *

Алисия кое-как поднялась и вошла в ванную.

Как ни странно, в полной темноте и она не видела ничего. А значит, полной темноты нет нигде.

Такой безысходной темноты, как когда закрываешь глаза, нет нигде.

Но только что, в объятиях мужчины, она была заперта в совершенной темноте.

В зеркале отражалась растрёпанная женщина. Алисия расчесала спутанные волосы и одёрнула задравшуюся сорочку.

Она высоко подняла голову — и везде, где касались его губы, проступили багровые следы.

Ей, не различавшей цветов, они казались грязными пятнами. Она смочила руку водой и потёрла шею. Но чем сильнее она тёрла, тем гуще становились следы.

Она вцепилась в умывальник и осела на пол.

Сердцебиение, похожее на страх, и нетерпеливая тревога. И непонятное чувство вины, и желание расплакаться — почему, она не знала. И каким словом объяснить это чувство, тоже.

— Ха…

Как он узнал, что я передала Алеку содержание Брайля?

А если это случайность, значит, я сама оплошала. Надо было быть осторожнее…

Алисия вышла из ванной и встала у окна. От тяжести на душе она открыла окно, и в комнату потянуло влажным ветром. Дождь на время утих, а ветер был холодным — будто снова наступила зима.

Она повернулась туда, откуда слабо тянуло табаком, и увидела высунувшуюся за раму мужскую руку. Не спать в такой час мог только Рхан, недавно ушедший из её комнаты.

И правда: длинные пальцы, стряхивавшие пепел, шевельнулись, и следом он сам наполовину высунулся наружу.

Алисия, опустив глаза, ненадолго засмотрелась на профиль мужчины, втягивавшего дым.

В тот миг, когда он выпустил дым и открыл глаза, она отступила назад, не успев даже закрыть окно.

Она отступала и отступала, но его запах, как сырость, шёл за ней. Он пропитал её всю — совсем как запах водяного кресса в Риэрвайне.