Там, куда смотрело дуло, маленькая птица величиной с детский кулак перебирала пёрышки. В просветах между густо разросшимися ветвями свет вместе с тенями птицы и листвы переливался, будто блики на воде.
Эта сияющая зелень придавала Сильванианскому лесу поразительную красоту.
Маленькая птица, похоже, и не подозревала о грозящей ей опасности.
Оно и понятно: эта пичуга ещё не знала запаха крови. Война кончилась прежде, чем она вылупилась из яйца, и у хозяина прекрасного леса были голубые, как драгоценные камни, глаза, не ведавшие жажды убийства.
За прицелом сузились глаза, отливавшие кобальтом.
Едва заметные морщинки сделали их уголки глубже, а в зрачках высеклась льдистая искра. Он ненадолго задержал дыхание, а в тот миг, когда выдохнул — долго и глубоко, — одиночный выстрел разорвал тишину леса.
Бах!
Пуля оказалась быстрее взмаха крыла.
Испуганно захлопав крыльями, птаха вспорхнула и шумно пересекла синеву небес.
В тот миг, когда пуля вошла в качавшуюся на ветру ветку, на губах мужчины проступила довольная улыбка.
— Молодой господин!
Опустив ствол к земле, он смотрел в небо, куда взмыли птицы, и повернул голову на звук голоса.
Широкие прямые плечи резко переходили в крепкие руки, а линия от груди к поясу у этого мужчины была на редкость плавной.
Кожа, отражавшая тёмно-красный отсвет охотничьей куртки, казалась чуть бледной и глянцевитой, а черты лица под короткополой шляпой были изящны — не скажешь, что человек шесть лет мотался по фронтам.
— Уолкерсон.
Голос его, однако, вовсе не шёл к этой яркой внешности: тягучий и тяжёлый, точно нажали самую низкую клавишу.
Мужчина лет двадцати с небольшим, которого назвали Уолкерсоном, быстро подошёл и промокнул платком выступивший на лбу пот.
Опрятная рубашка со значком дома великого герцога Эстрисена насквозь промокла, и часть гладко зачёсанных волос слиплась и растрепалась.
— Сегодня в усадьбе принимают гостей. Хозяин велел передать, что вам непременно надлежит быть.
— А.
В этом коротком вздохе умещалось многое.
Досада, раздражение оттого, что у него отнимают время. И вдобавок неприятное предчувствие: неизвестно ещё, каким унижением обернётся вечер на этот раз. Оно уже начинало его тяготить.
— Дворянская палата?
— Да.
— Ну конечно.
Ответив невозмутимо, Рхан перезарядил охотничье ружьё и снова прицелился куда-то в лес. Шон при виде этого забеспокоился.
— Молодой господин, вам следует собираться уже сейчас. На кухне вовсю готовят, а господин Роналд почти закончил приготовления в зале.
Но и понукания Шона Уолкерсона, его сопровождающего, Рхана не поколебали. Он держался как человек, который на сегодняшний ужин не пойдёт. Похоже, он готов был ослушаться приказа великого герцога.
Шон, нервно поглядывавший на наручные часы, пустил в ход последнее средство.
— Рхан. Это нужно для «Вирджин Шелл» 1.
1 Примечание переводчика. «Вирджин Шелл» — англ. Virgin Shell, «девственная раковина»; вывеска заведения сделана в виде створки, и раковина же нарисована на этикетках его духов.
От этих слов брови Рхана мягко сошлись.
Шон Уолкерсон, верный помощник и бывший военный, называл его в стенах усадьбы по имени лишь тогда, когда обращался к Рхану не как сопровождающий, а как товарищ по оружию и соратник.
Перед этой твёрдостью и серьёзностью Рхан, будто сдаваясь, опустил ствол.
— Что на повестке?
— По сведениям, которые пришли сегодня, великий герцог пообещает вам титул. Этот случай надо использовать. Даже если придётся ненадолго покинуть столицу — упустить его нельзя, Рхан.
В карих глазах Шона Уолкерсона, смотревшего на Рхана, мелькнул проблеск надежды.
Рхан ав Эстрисен.
Фамилию великогерцогского дома Эстрисен ему позволили носить сразу после войны. Четыре года назад.
Рхана мобилизовали на Имперскую войну в четырнадцать лет, и он ушёл на фронт мальчишкой-солдатом. То ли повезло, то ли его коснулось дыхание богини победы, но часть, в которой он служил, побеждала в каждом бою и в конце концов привела империю к победе. И в решающий миг ружьё держал и мечом орудовал всегда именно Рхан.
На войне он узнал мир, выучился чувствовать и на себе испытал, что такое жизнь и смерть.
Так солдат из простолюдинов стал офицером при самом главнокомандующем, и его начали называть героем Имперской войны.
Когда шестилетняя война подходила к концу, Рхан явился в дом великого герцога с завещанием Деана Эстрисена, старшего сына этого дома.
Он ступил на землю великогерцогского дома весь в крови, с телом Деана на телеге.
— Если вы получите земли и титул, что принадлежали Деану, при проведении операций «Вирджин Шелл» нам уже нечего будет бояться. Поэтому…
Рхан, вспоминая былое и глядя куда-то в чащу, кивнул.
— Пиджак чёрный. Пусть будет атласный.
От ответа Рхана, решившего быть на ужине, лицо Уолкерсона просветлело.
— Уже приготовлен.
Кивнув Уолкерсону, который не мог скрыть радости, Рхан взобрался на привязанного поодаль коня.
Глядя на севшего в седло Рхана, Шон Уолкерсон подавил рвущийся возглас восхищения. Простолюдин, сирота, человек, изведавший самое дно сословной лестницы, — как можно за столь короткий срок так перемениться?
Он твёрдо это отрицал, но в Рхане наверняка течёт дворянская кровь. Если и не высшей знати, то по меньшей мере не уступающая ей.
Крепкие длинные ноги, как у племенного жеребца, и прямая посадка. За редкостными чёрными волосами — глаза, хранившие благородство, и в них трещина, похожая на шрам, оставленный войной.
Оттого он сиял и казался ещё красивее. Этот дикий, неприкрытый облик, которую не спрячешь ни дорогими камнями, ни шелками, люди встречали одновременно с восторгом и одобрением.
Причиной тому была сказочная история о том, как Рхан, выходец из простолюдинов, выжил на самом низу сословной лестницы и стал приёмным сыном великогерцогского дома.
И пусть всё это случилось благодаря завещанию молодого герцога Деана Армеля Эстрисена — это не имело значения.
— Поторопись.
Рхан повернул поводья к усадьбе. В ветре, тянувшем через лес, густо стоял запах раннего лета.
Сильванианский лес, принадлежавший дому Эстрисен и воспетый людьми как рай для духов, сегодня почему-то казался решёткой, за которой держат преступника.
И он неторопливо волочил за собой кандалы узника, двигаясь с горделивым достоинством.
Ради великой цели и справедливости, ради правды, обёрнутой в ложь, от которой никто не пострадает.
На губах у него застыла пустая улыбка.
* * *
— Ваше высочество, это Рхан.
Кабинет великого герцога находился в западном крыле второго этажа, за центральной гостиной, где вовсю шли приготовления к приёму.
Рхан, вернувшийся с охоты и уже успевший одеться к приёму, дал о себе знать, и из-за двери отозвались:
— Да, входи.
Рхан провёл пальцем по позолоченному узору дверной ручки и потянул дверь на себя.
Великий герцог Фелтон Аврелиан Эстрисен.
Прямые волосы, спускавшиеся ниже плеч и по цвету близкие к рыжим, великий герцог свободно перехватывал сзади; на нём были круглые очки.
Нос, изогнутый книзу, как соколиный клюв, длинный, породистый разрез глаз. Чёткая линия челюсти изгибалась под прямым углом, выдавая упрямство, свойственное высшей знати; сложения он был скорее сухого.
А всё потому, что великий герцог не находил удовольствия в еде. Ни жирные кушанья, ни вино, которым тешились прочие дворяне и разбогатевшие выскочки, его не занимали.
Зато он скупал винные хозяйства и табачные поля, ставил заводы и, развивая торговлю, инженерное дело и строительство, копил богатство.
Фелтон Эстрисен был из тех, кто во всём обязан превосходить остальных.
Единственный великий герцог Багенской империи, двоюродный брат Дукасиана Рексонса Третьего, он наполнил и родовые владения, и столичный особняк роскошью, не уступавшей императорскому дворцу.
Для этого рода такая история была совершенно естественной.
Ведь Эстрисены умели пускать в ход то, чем владели, и хорошо знали, как заполучить то, чем не владели.
— Вы меня звали. Я думал, вы в спальне, одеваетесь к приёму.
Рхан подошёл к Фелтону, своему приёмному отцу, приветливо улыбаясь.
Тогда Фелтон, хмуро изучавший какие-то бумаги, поднял глаза так, что на лбу залегли морщины, и кивнул.
— Фрак можно надеть и позже, а ты сегодня опять хорош. Атлас тебе очень идёт.
— Случай такой, что стоит постараться.
Если у этих двоих, не связанных кровью, и было что-то общее, так это редкое умение управлять чувствами, прикрывая их непринуждённостью.
— Недурно…
Великий герцог, вглядываясь в спокойное лицо Рхана, нарочно не договорил и улыбнулся. А потом выдвинул правый ящик стола, отделанного изящной резьбой. На бархатной подложке лежало письмо.
На краю письма с засохшими пятнами крови болталась восковая печать, ровно рассечённая надвое.
Это было завещание человека, который когда-то был ему товарищем по оружию и командиром, — человека, которого он уважал.
