Оркестр, расположившийся в самом центре парка Ла-Мер 1, играл в основном медленные, изящные мелодии. Под томный напев кто-то, взявшись за руки, кружился на месте, а кто-то заливался звонким смехом.
1 Примечание переводчика. Ла-Мер — от фр. la mer, «море»; отсюда и волна, служащая эмблемой парка.
По двое, а то и по трое, по четверо. Лица тех, кто сходился кучками и вёл негромкие беседы, скрывали маски — чтобы никто не мог узнать друг друга.
Маски были из дорогого шёлка либо украшены птичьими перьями и самоцветами; дешёвые маски приходилось держать зубами, а потому их обладатели не могли произнести ни звука.
Те, кто носил такие маски, приходили сюда за простым удовольствием. Пьянея от сладкой похоти и чувства запретности, которые они испытывали в темноте, они то тут, то там задирали юбки и спускали брюки.
Вторые — те, на ком были птичьи маски, закрывавшие лишь глаза и нос, — любили тайны. Они подглядывали за теми, кто предавался страсти, или вели между собой разговоры, каких снаружи не позволишь себе ни с кем.
Чаще всего речь шла о любовных интригах в каком-нибудь семействе, изредка заходила и о высшей знати и политике.
Знали они много и были сыты по горло жизнью, в которой приходится прятать тайны.
К тому же здесь было правило: «Что случилось в саду Ла-Мер, в Ла-Мер и остаётся».
О здешнем нельзя было проговориться никому за оградой, а узнав друг друга — следовало сделать вид, что не узнал. Нарушившему это правило дорога сюда закрывалась навсегда.
— Постой.
Низкий мужской голос — будто у человека, высмотревшего добычу, — обдал холодом её спину.
На женщине с распущенными густыми рыжими волосами была маска, повторявшая голову чёрного сокола. Оба её края, уходившие в волосы, были отделаны перьями с опаловым отливом, шнур, спадавший на затылок, был жемчужный, а шёлковая шаль при каждом движении отливала странным светом.
Зато платье при всей дороговизне ткани оказалось простого покроя. Отделки на нём было самое малое, и на вид его было легко снимать и надевать — тем сильнее распаляя мужскую похоть.
Будь это обычный вечер… она кружила бы возле самого болтливого и ловила чужие разговоры, но сегодня всё было иначе.
Она пересекала парк Ла-Мер так, будто за ней гнались.
Чем дальше она уходила от света, заливавшего оркестр, тем мучительнее делались звуки чужого потаённого наслаждения — они резали её, точно рвущаяся струна.
Но остановиться она не могла.
В темноту, туда, где нет ни крупицы света. Если бы только можно было — туда, куда не пробивается даже лунный луч.
Она шла быстро, не замечая, что то и дело подворачивает ногу. Дыхание сбивалось, но чем ближе была темнота, тем яснее делалось у неё перед глазами. И в тот самый миг, когда она решила, что ей удалось сбежать, и уже успела обрадоваться, чудовищно сильная рука рванула её за плечо.
Ай!
Чтобы проглотить вырвавшийся сам собой крик, она зажала рот обеими руками.
Сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит наружу, и от этого её била дрожь. Когда её силой развернули, сухая ветка скользнула по коже и оставила царапину. На ней выступила кровь, но женщина этого даже не заметила.
Она осторожно приоткрыла зажмуренные глаза — и увидела лицо мужчины, снимавшего маску.
Сутора с голубыми глазами.
Лицо под маской оказалось ровно таким, как она и думала.
Первый, кого она полюбила, единственный мужчина, наделённый цветом в её чёрно-белом мире, смотрел на неё сверху вниз потемневшим взглядом.
Она прижала ладонь к груди, будто унимая перепуганное сердце, и как могла отклонила голову назад. Тогда он вдруг перехватил её подбородок и, пристально глядя, склонился к ней.
Смотрел упрямо, неотрывно — словно пытался заглянуть в глаза за чёрной сеткой.
Всего лишь взгляд — а она не могла шевельнуться, будто к горлу приставили клинок.
Он не сказал ни слова, и она не издала ни звука. Только выравнивала дыхание.
— Ловко же ты бегаешь в темноте.
Пробормотав это будто себе под нос, он со странно перекошенным лицом взялся за её маску. Она тут же вцепилась ему в запястье и замотала головой.
Под её пальцами оказалась мужская запонка.
Он усмехнулся её упрямому отказу и спросил:
— Мы с тобой уже встречались?
Она молча смотрела на него снизу вверх и вместо ответа пожала плечами. Похоже, ему не понравилось, что она так и не собирается открывать рот, — и мужчина провёл пальцем по её ярко накрашенным губам.
— Не ответишь — сниму с тебя эту маску. И шаль, и платье.
Говорил он легко, но в низком, шершавом голосе слышалось упорство.
Свободная рука — та, что не держала подбородок, — прошлась по краю шали и обхватила её руку.
Она испуганно втянула воздух, и ногти её царапнули ему запястье.
— Я знаю, что у вашей светлости… есть жена. Так что отпустите меня.
Она выговорила это как можно тоньше, не своим голосом, — и брови мужчины сошлись на переносице. Похоже, голос оказался не тем, какого он ждал: на лице у него было заметное замешательство.
Она набралась смелости ещё раз.
— Но если вы всё равно ведёте себя так оттого, что я вам приглянулась, то, может быть, один раз…
Прошу вас… прошу, просто уйдите.
Она бросила это с напускной храбростью и дрожащей рукой упёрлась ему в грудь. А когда медленно скользнула ладонью под пиджак и провела по груди, где билось сердце, интерес в его глазах разом погас.
Взгляд, в котором будто и не бывало никакого желания, налился презрением и брезгливостью — и она застыла.
Опустив длинные ресницы, он посмотрел на её руку и криво повёл уголком губ. А потом снял с себя её ладонь, отступил на шаг и снова надел маску.
— Да уж… быть такого не может. Простите мою неучтивость. Я обознался.
Ей бы вздохнуть с облегчением оттого, как легко он отступил, но сердце почему-то ухнуло вниз.
Затем мужчина с безупречной учтивостью повернулся и пошёл прочь.
Едва он растворился в свете, она развернулась и как безумная бросилась туда, где оставила лошадь. Бежала, ища темноту, ища лесную тропу, где нет ни единого фонаря.
Дыхание рвалось, ноги болели, но ей казалось: остановись она сейчас — и он снова её схватит. Капли пота стекали по лбу и щекам, повисали на подбородке и срывались одна за другой.
Чем гуще темнота, тем чётче зрение. Свет был для неё тюрьмой, а темнота — свободой.
Далеко за чёткой, прозрачной темнотой показалась усадьба. Она вскочила в седло, домчалась до флигеля, похожего на укромное гнездо, и распахнула дверь — и в тот же миг ком света разом сожрал ей зрение.
— Барышня!
Камеристка вскрикнула от испуга во весь голос и, едва госпожа спешилась, погасила стоявшую на столе масляную лампу.
Снова темнота. Частое дыхание камеристки унялось, и её зрение опять прояснилось.
Только оглядев знакомую обстановку, она взяла камеристку за руку и поднялась по лестнице.
— Приготовь скорее ночную сорочку. А вода для ванны?
— Уже готова. Вы же не видите, помедленнее!..
— Ничего. Я сама дойду, а ты последишь… не возвращается ли он?
Камеристка с решительным лицом широко кивнула. Затем прикрыла за госпожой дверь спальни, снова взяла лампу и спустилась по лестнице.
Спальня с наглухо задёрнутыми шторами, куда не пробивался даже свет звёзд. Войдя в ванную, она сняла одежду и парик, бросила их в корзину для стирки и опустилась в набранную горячую воду. Мягкий запах розового масла слой за слоем впитывался в её кремовые волосы.
Намылившись, она смыла пот и пыль, а потом тщательно умыла лицо, которое прятала под маской.
Немного погодя она дёрнула шнур, и ждавшая камеристка вошла, поставила тёплый чай и помогла ей надеть сорочку.
— Говорят, карета господина герцога уже у ворот усадьбы. Скорее ложитесь.
— Спасибо.
Женщины обменялись заговорщицким взглядом и вернулись каждая на своё место.
За окном, где ради проветривания отдёрнули штору, раскинулся лес, будто усыпанный стеклянными бусинами. На самом деле это подрагивали листья, ловя лунный свет, но её глазам, не различавшим цветов, казалось, что это блестят стеклянные бусины.
Вскоре после того, как она легла в постель, дверь отворилась. Послышались знакомые шаги, а потом она почувствовала на себе взгляд: кто-то стоял у кровати и молча смотрел сверху.
— Когда жена уснула?
— Ещё до полуночи. Мне показалось, что госпожа простыла, я дала ей лекарство — вот она и спит так крепко.
— Простыла?
— Вот как… — пробормотал он и склонился над ней.
Но она не подала виду: не открывая глаз, чуть повернулась, будто во сне. Его запах с лёгкой примесью табачного листа напомнил ей то мгновение, когда она оказалась в его руках.
Мужчина долго стоял и смотрел на неё, задумавшись, а потом протяжно вздохнул и вышел.
Только когда шаги мужа стихли совсем, она медленно открыла глаза.
Она и вообразить не могла, что встретит на аллее Ла-Мер собственного мужа, и оттого в груди было тесно и больно.
Ночь отступала, и небо за лесом понемногу начинало светлеть.
Её время уходит, его — наступает.
Вспоминая тот день — тем более ослепительный оттого, что им не дано было существовать вместе, — она заставила себя закрыть глаза.
