— Сегодня нельзя, барышня.
Дани, вошедшая в комнату с корзиной, полной цветов, увидела Алисию, скромно сидевшую на краю кровати, и решительно заговорила, опередив её.
— Господин сказал, что задержится ненадолго. А если вы вдруг с ним столкнётесь — такой разнос будет.
Алисия с унылым видом поджала губы, упёрлась в пол тростью, которую обнимала, и поднялась.
Тонкие длинные кремовые волосы, будто вытянутая шелковичная нить, обняли худую спину и заструились вниз, при каждом движении поблёскивая так, словно кто-то растёр опал в пыль и рассыпал по ним.
— Но ведь погода такая хорошая. Мне нравится, когда ветер вот так свежо дует.
— Всё равно нельзя. К тому же госпожа Клинс оставила вам много заданий.
— Ох, ну какая же ты.
Алисия повернулась туда, откуда ярко бил свет. Стоя лицом к свету, она нисколько не жмурилась — ни разу не поморщилась и мило улыбалась.
Она была слепа.
Это случилось после горячки в детстве. Она до сих пор ясно помнила те ранние годы: как беззаботно бегала под солнцем, прижимала к себе охапку полевых цветов и вдыхала их запах.
Как большая собака с косматой белой шерстью, лезущей в глаза, всегда виляла хвостом; как она опускала ноги в ручей, пересекавший владения, и опавшие листья и цветочные головки щекотали ей ступни и уплывали дальше, — всё это она помнила.
Потому и решила, что не станет жить в тоске.
Ведь, отняв зрение, бог одарил её многим сверх того, что достаётся обычным людям.
Слух, обоняние, осязание — острее, чем у кого бы то ни было. И чутьё.
Всё это оказалось на редкость полезным.
Она приноровилась так быстро, что могла обходить усадьбу, в которой прожила всю жизнь, без всякой трости и ничего не видя.
Вот только у неё была тайна.
Это было чудо, которое пришло к ней в один прекрасный день. Стоило опуститься темноте — и перед глазами светлело, изображение становилось чётким.
Очертания предметов и людей делались отчётливыми, дорогу можно было найти, не ощупывая, и она, как обычные люди, могла смотреть собеседнику в глаза.
Цветов она, конечно, не различала, но для той, кто вытерпел непроглядные дни, это было благословением темноты, чудом.
— Тогда лучше ещё посплю днём.
Тогда можно будет гулять ночью.
Пряча свой хитрый замысел, она нащупала тростью пол и вздумала было потихоньку забраться в постель, но её тут же перехватили за талию. Она была такой лёгкой, что её без труда стащили с кровати.
— Барышня, я же вам говорила? Дел много. Прошу вас, послушайтесь меня. Зато, если сегодня будете вести себя смирно, завтра я устрою вам прогулку. И вообще, сегодня, говорят, яркая луна. Вы, наверное, ничего и не разглядите.
На лице Дани, смотревшей в окно, за которым разлился особенно красный закат, проступила тревога.
Стянутая с кровати Алисия надула губы, но тут же вскочила и пошла к письменному столу. От кровати примерно двадцать шагов.
Под руку попался стул со спинкой, обитой бархатом. Углы у него были скруглённые, а оттого, что она несколько раз его нечаянно роняла, появилась трещина размером с ноготь.
— Хорошо. Только за это покажи мне вечером свою комнату.
Усевшись, она ощупала стол и подтянула к себе книгу с шрифтом Брайля, оставленную госпожой Клинс.
Дани с обречённым видом согласилась и вышла принести чай.
Алисия открыла заложенную страницу и повела пальцами по точкам. Учительница, госпожа Леора Клинс, всякий раз приносила новую книгу: иногда это был классический роман, иногда важные газетные статьи, отпечатанные Брайлем.
А иногда там оказывалось нечто в высшей степени личное.
Тебе, кто хочет научиться вальсу.
Смотри на него и протяни руку.
Круг — и один раз наступить ему на ногу тебе простят.
Круг — и дважды оставить пудру на его фраке тебе простят.
Круг — и трижды оступиться и упасть не беда.
Ведь тогда, дрожа опушёнными ресницами, можно будет попросить и поцелуя.
Тебе, кто хочет научиться вальсу.
Найди его и протяни руку.
Первая страница начиналась стихотворением — романтичным и вместе с тем весёлым. Барышня, оступающаяся в вальсе. Та, что так мило рассчитывает даже на поцелуй, наверняка прелестная женщина.
Она медленно перевернула страницу. Госпожа Клинс, чтобы проверить, как прочитана книга, порой задавала трудные вопросы, так что пропускать нельзя было ни листа.
Дальше шёл печальный монолог какого-то мужчины, и где-то посередине пальцы наткнулись на слова, совершенно не вязавшиеся с предыдущей фразой.
Она опустила невидящие глаза к книге и медленно моргнула.
«Сватовство. Эстрисен и Эмильхейм. Сегодня вечером, дом великого герцога Эстрисена, Дворянская палата».
Сватовство?...
Она ощупала точки ещё раз. Но указание не изменилось.
Зато несколькими абзацами ниже шло следующее.
«Винный склад Сойера, подвал, слёзы».
Алисия крепко прижала уголок страницы, закрыла и снова открыла сухие глаза. Как бы она ни была слепа, стоило на чём-нибудь сосредоточиться — приходила ломота, а с ней и головная боль.
Спокойно закрыв книгу, Алисия потянула за шнур, лежавший на столе. Дрожь по шнуру тут же дошла туда, где была Дани.
Немного погодя Дани принесла чай, поставила поднос и встала рядом.
— Что случилось, барышня? Может, попалось трудное слово?
Алисия скосила взгляд вниз и сказала:
— Прости, Дани. Передашь Александру, что я хочу встретиться с ним сегодня ночью? Там же, где всегда.
* * *
Приём великого герцога Эстрисена проходил в парадной столовой.
Впервые за долгое время люстру зажгли не масляными лампами, а электричеством от генератора, и бра в игорной и сигарной комнатах тоже горели ярко.
Усатые члены Дворянской палаты в роскошных фраках один за другим входили в столовую.
Слуги держались с безупречной обходительностью, без единой промашки, а блюда, приготовленные госпожой Сюзан, старшей кухаркой, вышли удачнее обычного.
Но Рхану вся усадьба казалась не более чем стаей лебедей, отчаянно молотящих лапами.
Вытянув шею, они горделиво режут воду — а как бешено барахтаются там, где не видно.
Когда бокалы перед каждым наполнили, сидевший напротив герцог Уитакер поднялся и покашлял, привлекая внимание.
Он был сопредседателем Дворянской палаты и одним из ближайших к императору людей; ему принадлежала область Новер, известная золотыми приисками.
Постучав десертной ложечкой по прозрачному бокалу и привлекая всеобщее внимание, герцог Уитакер обвёл собравшихся глазами и первым поднял бокал.
— Сегодняшний вечер станет для нас весьма знаменательным. Особенно я рад тому, что с нами маркиз Эмильхейм. Итак, все! За августейший дом Багена.
Когда герцог, закончив тост, поднёс бокал к губам, все с положенными случаю улыбками пригубили вино. Рхан искоса поглядывал на Реймонда Итана Эмильхейма, безучастно сидевшего в конце стола.
Маркиз Эмильхейм, только что бывший героем здравицы, беседовал с сидевшим рядом дворянином с таким видом, будто его это нисколько не тронуло.
Было отчётливо видно, до чего ему здесь скучно и неудобно.
Рхан усмехнулся этой откровенности, которую маркиз даже не пытался скрывать, и тут Фелтон, переговаривавшийся с герцогом, громко окликнул Эмильхейма:
— Реймонд. Я бы хотел выпить с тобой.
Только тогда на губах маркиза Эмильхейма мелькнула улыбка. Явная насмешка. Рхан подумал, что как раз маркиз Эмильхейм и есть самый настоящий аристократ в этом зале.
Реймонд, со светлыми кремовыми волосами, зачёсанными назад и открывавшими лоб, был удивительно хорош собой — это признал бы и мужчина.
К тому же необычные глаза цвета серебристого жемчуга и белая кожа. Определённо человек, далёкий от войны. Наверняка всю жизнь провёл в изящном гнезде. В этом можно было убедиться, взглянув хотя бы на безупречную руку, державшую бокал.
Реймонд приподнял бокал в сторону Фелтона и мягко улыбнулся.
— За его величество императора.
Интересно, искренни ли эти слова? Насмешливый тон резанул, и на переносице Фелтона залегла тонкая складка. Но Фелтон не уступил и отозвался:
— Как подданный, я рад исполнить волю государя. Значит… мы теперь становимся семьёй?
Рхан, только что усмехавшийся, застывшим взглядом уставился на мясо в тарелке. Ещё минуту назад оно казалось мягким, а теперь казалось жёстким и грубым, словно он жевал жилы.
Издалека донёсся сдержанный смех Реймонда.
— У моей дочери физический недуг. Потому я искал зятя, который вошёл бы в наш дом. Так что дело едва ли возможно, не находите? Эстрисен — и вдруг в примаках. Это станет позором для рода.
Маркиз, ответив с мягкой улыбкой и поставив нетронутый бокал, посмотрел великому герцогу прямо в глаза.
Среди дворян, ещё не слышавших о сватовстве, пошёл шёпот.
— Для Эстрисенов позора не существует.
Фелтон улыбнулся и уклончивым ответом свёл разговор на нет, а маркиз Эмильхейм больше не язвил.
Весь ужин, тянувшийся мучительно долго, словно приходилось жевать воловьи жилы, Рхан наблюдал за маркизом Эмильхеймом.
Он открыто рассказал о недуге дочери — это смелость? Или желание взять верх?
Станет ли маркиз Эмильхейм врагом или союзником, Рхан решит потом.
Даже если единственный путь — взять в жёны женщину с физическим недугом.
* * *
На редкость болтливый граф Сойер разрядил обстановку, и, покончив с едой, мужчины стали расходиться по сигарной и игорной комнатам.
Разговоры господ дворян были один другого искусственнее и пустее. Как и положено дворянам, каждый молол только то, что хотел сказать сам, — какая уж тут беседа? Все делали вид, что заодно, но ни один не обронил ничего стоящего.
Сегодняшней темой была новость о том, что семь дней назад к двоюродному брату некоего виконта, спустившему всё состояние на игру, забрался вор с дурной славой.
Однако сочувствия у публики родственник виконта не снискал. Потому что вскрылось: украденное было заначкой, которую он припрятал, чтобы не платить карточные долги.
Оно и понятно: тот, кто ради игры продаёт и дочь, и жену, не мог не иметь тайной заначки.
