Контент удален!

Перед особняком графа Сойера остановились пять служебных автомобилей лусонского полицейского управления.

С тех пор как лусонский корпус охраны правопорядка стал полицейским управлением Лусона, прошло девять дней.

Из пяти машин герб императорского дома красовался только на одной — той, в которой ехал Александр, назначенный начальником управления.

Выйдя из машины, Александр надел снятую было фуражку и вместе с помощниками вошёл в особняк.

— Мы вас ждали.

Их встретили ожидавшие слуги графского дома.

— Говорят, у вас испортили произведение искусства.

— Да. Господин граф тоже скоро вернётся.

Уехал куда-то, что ли? Глаза Александра под козырьком сузились. Он велел своим людям осмотреть особняк. А сам вслед за дворецким с убитым видом пересёк роскошную гостиную.

Дом графа Сойера превосходил ходившие о нём слухи.

Произведения искусства, ценность которых обычному человеку не оценить, делали его похожим на музей.

Александр оглядывал помещения, сплошь заполненные произведениями искусства и представлял себе приём, который здесь устраивали.

Говорили, приём был так прекрасен, что все ахали. И всё же болтали, что ни одно произведение искусства не могло сравниться с красотой Алисии Эмильхейм.

Александр не мог совладать с ревностью: её красоту, которую знал только он, теперь узнали все.

Свет ламп падал сверху; Александр шёл, наступая на укоротившуюся тень, и остановился там, где коридор обрывался.

Он поднял голову и увидел две картины, висевшие рядом.

Это были работы настолько знаменитые, что узнать их можно было с первого взгляда.

— «Город солнца».

А рядом висел «Клинок революции» — произведение, по своей направленности прямо противоположное «Городу солнца», написанному в восхищении имперским великолепием.

Картина, на которую указал Рхан Эстрисен и от которой якобы разило вонью отрезанных языков, — это и был «Город солнца». Испортили именно её.

— Похоже, кто-то прижёг картину сигарой. Правда, когда именно, установить невозможно. Потому мы и обратились в полицию.

Дворецкий не мог скрыть скорби. Александр кивнул, будто понимая его чувства.

Каков бы ни был смысл работы, порча вещи, имеющей художественную ценность, — дело прискорбное.

— Я слышал, здесь устраивали приём. И что все были дворянами.

— Да, это был приём в честь помолвки господина Эстрисена и молодой госпожи Эмильхейм. В тот день был матч по поло.

— И с тех пор вы никого сюда не пускали?

На вопрос, больше похожий на допрос, дворецкий ещё почтительнее указал на вход и пояснил:

— Сюда вход запрещён. Обыкновенно мы протягиваем вон тот шнур, так что даже если приезжают гости, сюда им не попасть.

— Значит, вы подозреваете тех, кто был здесь в тот день. Ведь если бы это было не так… вы заявили бы о проникновении вора.

Дворецкий прикрыл глаза и кивнул.

Тогда Александр медленно повернулся.

Если это был день приёма в честь помолвки Алисии, то дело давнее. Обращение по поводу происшествия, которому уже больше месяца, выглядело так, будто искать настоящего виновника никто и не собирался.

Его равнодушный взгляд, скользивший по коридору, зацепился за довольно крупную фарфоровую вазу.

Ваза была такой высоты, что заглянуть внутрь мог только очень рослый человек. При свете, отражённом от её стенок, Александр разглядел внутри брошенную сигару.

— Ханс.

Александр щёлкнул пальцами, и ожидавший в конце коридора Ханс подбежал.

— Достань, что внутри.

— Слушаюсь!

Ханс вынул из заднего кармана белые перчатки, надел их, глубоко запустил руку в вазу и достал сигару.

На кончике сигары высшего сорта, на которой ещё сохранилась этикетка, была засохшая краска. У дворецкого округлились глаза, а по лицу Ханса разлилась довольная улыбка.

Александр тихо хмыкнул и кивнул.

— Улику мы нашли, остаётся поймать виновника. Однако вы, я вижу, здесь не слишком усердно убираете.

— Э-это… это…

Хотя улику нашли, дворецкий не только не обрадовался, но, наоборот, растерянно заморгал из-под морщинистых век.

— На всякий случай, могу ли я осмотреть дом? Он мог оставить и другие следы.

— Разумеется.

Откровенно говоря, задерживаться здесь ему не хотелось, но Александр решил осмотреть особняк как следует.

Граф Сойер затаил на него злобу из-за нападения на винный склад.

И всё же он сам пригласил его расследовать это дело — значит, у него другой умысел. Александр неспешно поднялся по лестнице на второй этаж.

Как и на первом, здесь продолжался пир произведений искусства, от которого глазу негде было отдохнуть.

Но голова у него была занята одним лишь вопросом: почему?

Началось с Алисии.

Почему Алисия выбрала Эстрисена?

Что означает ореховое дерево Ла-Мер и насколько правдиво то, что показали Нейшн Уитакер и Рхан Эстрисен?

И ещё R…

Правда ли им движет забота о народе? А если так, почему он не показывается?

Александр продолжал задавать себе вопросы, на которые не было ответа, и остановился в просторном помещении под аркой.

Это была гостиная второго этажа; видимо, здесь порой давали концерты: рояль и арфа, а также разные инструменты стояли, накрытые белой тканью.

Занятное помещение, задуманное исключительно ради того, как здесь звучит музыка. Его младшая сестра Вения при виде такого наверняка завизжала бы.

Александр вошёл в полукруглое пространство, залитое светом.

Меллингхем Сойер.

До сих пор в Багенской империи дом графа Сойера почти не был заметен. И в истории было то же самое. Он всегда числился среди высшей знати — но и только. Дом Сойер славился привередливым и весёлым нравом, однако среди других знатных родов ничем не выделялся.

Но сегодня мнение Александра о доме графа Сойера переменилось. От него веяло каким-то болезненным пристрастием. Во всём особняке чувствовалась одержимость графа.

Он как раз нажимал одну за другой клавиши ухоженного рояля, когда…

— Надо же, прошу простить, что заставил ждать.

От входа, через который он только что вошёл, донёсся голос графа Сойера.

Видимо, он только что вернулся: отдав пальто и шляпу шофёру, граф Сойер размашисто вошёл в гостиную.

— Давненько мы так не виделись.

Дышал он часто, но всё те же роскошные усы и тяжёлые веки со складками по-прежнему производили внушительное впечатление.

Александр снял фуражку, поклонился и встретил графа светской улыбкой.

— Лучше бы нам видеться не по такому поводу. Жаль.

— Согласен. В прошлый раз мне срочно нужно было в поместье, и я послал адвоката.

Граф плюхнулся в кресло, поддёрнул рукава и указал на место напротив:

— Садитесь.

— Только что возле испорченной картины я нашёл нечто, похожее на улику. Правда, назвать подозреваемого сложно, так что это займёт время.

— Вот как.

Граф Сойер кивнул, но лицо у него было такое, будто дело его не слишком заботит. Александр сел и стал пристально смотреть графу в лицо. Видимо, граф распорядился: подали разом и холодную воду со льдом, и горячий чай.

— Прошу прощения, что не смог помочь в прошлый раз с делом о винном складе.

— Ничего. Наёмники, нанятые моей винодельней, заняли центр города и натворили дел — это моё упущение, недоглядел.

В тот миг, когда Александр окончательно убедился, зачем граф Сойер его позвал, ему бросилось в глаза лежавшее на стеклянном столе приглашение.

Приглашение с роскошными весенними цветами, вышитыми золотой и красной нитью, было от Эстрисенов и Эмильхеймов.

Приглашение на свадьбу Алисии, до которой оставалось полмесяца.

Граф поставил запотевший стакан не на блюдце, а прямо на приглашение, слегка улыбнулся и продолжил:

— Я позвал вас, чтобы поговорить о другом, господин Персбрандт. Хотя нет… теперь уже барон. Что, если мы, как дворянин с дворянином, побеседуем о благе империи?

* * *

Вспышки репортёрских фотоаппаратов наперебой били в лицо Рхану, выходившему из машины.

Это был день, когда Рхан ав Эстрисен, приёмный сын великого герцога Эстрисена, получил титул. Разлетелась срочная новость: император лично вызвал его во дворец, пожаловал титул, разделил с ним обед и обрадовался приглашению на свадьбу.