Контент удален!

Принято считать, что трагедия рождается из мучительной нехватки, но Пом У Тхэ был её полной противоположностью.

Пом И Чже, старший сын «Помдо» — концерна, который обладал огромным влиянием не только в ключевых отраслях вроде логистики, электроники и строительства, но и во всём деловом мире, — и Юн Се Ра, старшая дочь торговой группы «Хэсон», поженились по расчёту, но страстно любили друг друга. Вплоть до того дня, когда он встал во главе концерна, Пом И Чже был предан семье — ни единого скандала, ни внебрачных детей, — а Юн Се Ра была ласковой и преданной женой.

— Боже мой, дорогой. Ты только посмотри на нашего малыша. Какой же он красивый.

В тот миг, когда они впервые взяли на руки сына — единственного наследника концерна, — супруги плакали от счастья.

У Тхэ был безупречен. Он унаследовал и холодные, чёткие черты Пом И Чже, и мягкие, изящные линии Юн Се Ра, и был так ослепительно красив, что сразу притягивал к себе все взгляды. Когда очаровательный, как ангел, ребёнок невинно улыбался, супругам казалось, что у них есть весь мир.

Ослепительный свет без единой тени, наоборот, слепит глаза.

Никто и представить не мог, что в душе у этого ребёнка пусто. У Тхэ даже не нужно было протягивать руку — всё на свете само падало к его ногам. Если он чего-то хотел, не требовалось ни терпения, ни горячего желания. Даже не выбирая средств, одним словом он мог получить что угодно.

В мире ребёнка были лишь хрупкие, скучные вещи, которые сминались, если надавить, и ломались, если перекрутить.

Ни взрослые, угодливо кланявшиеся ему, ни слепая любовь ласковых родителей не будоражили его. В этом плоском мире и рос Пом У Тхэ.

Ему ни в чём не было нужды — и чужое отчаянное желание казалось смешным; он не знал неудач — и у него не было причин сочувствовать чужой боли. Всё было слишком легко и слишком совершенно. Даже дорогую игрушку, выпущенную ограниченным тиражом на другом конце земли, после одного его слова на следующий день вкладывали ему в руки.

— Хм…

То, что доставалось легко, слишком быстро надоедало.

— Мама, папа. Спасибо.

У Тхэ брал то, что хотел, и широко улыбался.

А потом без всякого выражения ломал то, что попало ему в руки. Выворачивал суставы роботу в обратную сторону, пока те не ломались, вспарывал куклам животы, выдирал вату и выковыривал глаза. Ни злости, ни удовольствия при этом он не испытывал.

— Скучно.

Наутро прислуга, обливаясь холодным потом, убирала изломанные обломки, а комнату ребёнка заполняли новые игрушки.

— У Тхэ. Тебе понравилась игрушка, которую вчера купил папа?

— Да.

Но нигде в комнате не было видно роскошного набора с моделью поезда, подаренного накануне. В глазах Се Ра на миг мелькнули недоумение и растерянность.

Маме, кажется, неприятно. Потому что не видно игрушки?

У Тхэ прочитал перемену в её глазах и лице и понял, что ситуацию нужно исправить. На самом деле скучную, неинтересную модель поезда он давно разобрал и выбросил в мусор, но ребёнок как можно шире растянул губы в улыбке и с невинным видом произнёс самую идеальную фразу, какую видел в книге:

— Она мне очень понравилась. Поэтому я аккуратно убрал её в ящик. Я рад, мама.

Только тогда лицо Се Ра снова просветлело. У Тхэ безупречно занёс эту формулу в память.

Я рад. Я тебя люблю. Спасибо.

Он убедился: всякий раз, когда он произносит эти слова, глаза взрослых ласково щурятся, а на лицах расцветает удовлетворение. Для У Тхэ это был не обмен чувствами, а процесс, в котором он изучал и копировал чувства, чтобы управлять ситуацией.

— Ну вот, раз наш сынок рад, и маме очень приятно.

— Мама, я тебя люблю.

От этого нежного голоса Се Ра обняла ребёнка и погладила его по мягким волосам.

А вдруг подарок ему не понравился, а он прячет это, боясь нас огорчить? Такой маленький, а ни разу даже не покапризничал, как все дети. Ей было и отрадно, что он уже настолько глубок, что сдерживает свои чувства, и в то же время в уголке груди тупо ныло. Се Ра успокаивала себя тем, что её сын просто необычайно взрослый и чуткий.

Странную тревогу, беззвучно подступавшую со спины, она кое-как могла заглушить. Пока не увидела в щели ящика, который прислуга не успела убрать, куклу с жестоко оторванными руками и ногами.

— Это… это что такое? Кто это сделал?

— Э… госпожа. Это…

Служанка, убиравшая комнату У Тхэ, сглотнула и лишь тогда с трудом шевельнула губами.

— Вообще-то это молодой господин…

Се Ра схватила жестоко оторванную кукольную ногу и бросилась в комнату У Тхэ — там бесследно исчезли все многочисленные игрушки, всё было аккуратно прибрано.

— У Тхэ… это ты сделал с куклой?

— Да.

— Может, тебе не понравилась игрушка?

— Нет.

— Тогда…

У Тхэ склонил голову набок и пристально посмотрел на Се Ра. Голос мамы едва заметно срывался, глаза лихорадочно метались. Она то закусывала губы и отпускала их, то у неё мелко дрожали уголки рта.

— Игрушке… разве не больно? Когда её вот так ломают… игрушке ведь тоже больно на душе…

У Тхэ, молча смотревший на Се Ра, на миг опустил глаза. Данных о понятии «больно на душе» у него в голове пока не было. Нет входных данных — значит, и на выходе неизбежен сбой. И ребёнок снова нажал кнопку, которая срабатывала чаще всего.

— Я рад.

— Что?..

— Я рад, мама.

Над разломанными останками куклы ребёнок с невинным лицом поднял глаза на Се Ра, просиял улыбкой, раскинул маленькие руки и прильнул к ней.

— Мама, я тебя люблю.

У Се Ра потемнело в глазах, перехватило дыхание. Ребёнок, который над жестоко растерзанной куклой улыбался как ангел и говорил о любви, — от этого жуткого несоответствия слов и поступков смутная тревога, которую она изо всех сил старалась не замечать и заглушить, понемногу обрела плоть и, казалось, сдавила ей горло.

Это был миг, когда в совершенном мире семьи впервые появилась трещина. У Тхэ, зарывшийся ей в объятия, поднял голову, некоторое время молча смотрел в её мечущиеся глаза, а потом снова крепко обнимал её и раз за разом шептал о любви, продолжая это жуткое действо.

И где же, интересно, может болеть у неживой вещи?

У Тхэ прижался щекой к плечу Се Ра и медленно повёл пустыми глазами.

* * *

С каждым годом ребёнок становился всё хитрее. С какой скоростью он считывал малейшее подрагивание лицевых мышц взрослых, метание глаз, даже глубину дыхания — это вызывало изумление.

Ребёнок, который прежде лишь копировал чужие чувства и выдавал верный ответ, теперь научился обманывать людей и управлять ими как ему вздумается. Он тщательно рассчитывал, в какой ситуации и насколько приподнять уголки губ, голосом какой температуры заговорить, чтобы человек сам скатился под его контроль, — и так заводил друзей.

Красивая внешность и не по-детски свободная, благородная речь. В чужих глазах У Тхэ был лишь не по годам развитым, смышлёным и безупречным наследником семьи магнатов.

Незадолго до того, как ему предстояло пойти в начальную школу, председатель Пом с женой осторожно позвали врача, который лечил семью.

— Ну что, доктор?

— У мальчика совершенно не видно ни чувства вины, ни способности к сопереживанию, которые должны быть у его сверстников. Мне неловко говорить вам такое, господин председатель… но есть подозрение на так называемые социопатические наклонности. Однако У Тхэ ещё мал, поэтому поставить окончательный диагноз — антисоциальное расстройство личности — нельзя. Лучше ещё понаблюдать за ним какое-то время.

— Но почему… почему наш ребёнок такой? Мы ведь давали ему всё, ни в чём не отказывали…

— Госпожа. Дело тут не в нехватке.

— Тогда… неужели это наследственная… проблема?

— Чаще всего это следствие врождённых различий в строении мозга. Для того чтобы это проявилось, не нужен ни особый толчок, ни генетический дефект… Если уж искать причину, то разве что в том, что он появился на свет с уже выключенным переключателем, отвечающим за сопереживание. То есть… причины нет.

В памяти Се Ра промелькнули невинная улыбка У Тхэ и жестоко разломанные игрушки.

— Пока он учится в начальной школе, лучше держать его рядом с собой и понаблюдать ещё.

Но глава концерна «Помдо» Пом И Чже сделал вид, что не услышал диагноза.

Подрастёт — бросит играть с игрушками, а животных и живых существ он по крайней мере не убивает, так что игрушки можно сколько угодно покупать и выбрасывать. Нечувствительность к чужой боли он считал даже полезной чертой для будущего главы концерна, которому положено быть безжалостным. Он пришёл к выводу: если сын и дальше будет показывать окружающим лишь безупречный облик, никакой проблемы не будет.

— Спасибо, доктор.

Но Се Ра не могла принять это так же покорно, как муж.

Может, я сделала что-то не так, пока носила его? Какой мой изъян, какой мой грех отнял у этого ребёнка все чувства? Всякий раз, когда ей вспоминались пустые глаза сына, сердце будто кромсали ножом, и она задыхалась. Не от неё ли в конце концов пошло то, что сын стал таким? Самообвинение растекалось, как яд.