2 - 27
В просторной VVIP-палате повисла тишина. За окном со свистом яростно дул зимний ветер.
— Простите. Вы ведь, наверное, заняты…
За стеклом мерцала одинокая звезда на холодном зимнем ночном небе.
— Посижу, пока не уснёте.
От этих слов у неё вырвался облегчённый вздох. Ночь становилась всё глубже, и всякий раз, когда У Тхэ подавал ей воду или касался её лба, где ещё держался лёгкий жар, она чувствовала, как заледеневшее нутро понемногу оттаивает.
— Я ведь ещё не закончила. Если дадите мне ещё немного времени, у меня, кажется, получится картина, которой вы будете по-настоящему довольны. Чтобы её можно было повесить в галерее, я…
— Хэ Су.
— Да.
— Сначала поспите.
Хэ Су плотно сжала губы. В мягком свете она отрешённо смотрела на его гладкое лицо, а потом осторожно заговорила:
— Вы мне тогда рассказали то, о чём я спросила… а я так и не рассказала о себе.
У Тхэ смотрел на Хэ Су спокойными глазами. Будто ободрённая этим спокойным взглядом, Хэ Су медленно продолжила:
— На самом деле я выросла в приюте. У меня нет ни семьи, ни друзей…
Сказала она это довольно ровно, но по спине выступил холодный пот. Пальцы Хэ Су, стиснувшие край одеяла, побелели. То, чего она никому не рассказывала, как ни смешно, легко лилось перед этим мужчиной.
— А потом появилась одна онни — первая, кто стал мне помогать. Благодаря ей я смогла пойти в школу искусств, поступить в университет и продолжать рисовать.
Вспомнилось лицо Чхэ Ён, и голос едва заметно дрогнул. У Тхэ негромко сказал:
— Хорошая была онни.
От этих слов на глаза резко навернулись горячие слёзы. Защипало в носу, казалось, вот-вот прорвутся рыдания, но Хэ Су крепко закусила нижнюю губу и отчаянно сдержала слёзы.
Ей было до переполнения хорошо в эту минуту, когда они разговаривали и делились тайнами. Хоть рассказывать о себе кому-то было ещё непривычно. У Тхэ, молча наблюдавший за ней, с любопытством спросил:
— И что было дальше?
— А, когда я стала совершеннолетней, мы расстались…
Он не выказал ни жалости, ни поспешных утешений.
— Не скучаете?
— У неё… всё хорошо.
— Вот и хорошо. Я тоже много кому помогал — надо бы устроить своим пожертвованиям налоговую проверку.
Ей смутно показалось, что эти слова — забота о ней, смущённой. Разговор шёл без лишнего напряжения, и у неё вырвался лёгкий смешок.
— Лет в десять меня чуть не удочерили. Пастор с женой… А потом всё вдруг отменилось.
— Вы в приюте что-то натворили?
— Нет. Я так и не поняла почему. Они меня очень любили, а потом вдруг взяли другого ребёнка.
— Значит, не судьба вам была попасть в ту семью.
— Наверное, так… Но иногда я думаю: что было бы, если бы тогда меня удочерили? Может, я бы не стала рисовать. Стала бы обычной офисной служащей… И, может, не дошла бы до мыслей о смерти из-за долгов…
— С чего бы вам умирать, Хэ Су?
У Тхэ протянул руку и аккуратно подтянул ей одеяло.
— Ведь есть я.
От слов, в которых не понять, шутка это или нет, глаза Хэ Су мелко задрожали. По спине почему-то пробежал холодок, но, когда она посмотрела в глубокие глаза, целиком вбиравшие её в себя, снова подняло голову заблуждение: «А вдруг он и правда считает меня особенной?»
И тогда… может, ничего страшного, если отложить вину перед Чхэ Ён и хоть немного, совсем чуть-чуть насладиться этим коротким счастьем.
— Вы, господин директор, правда…
— Да.
— Умеете успокоить человека.
Хэ Су, сощурив лениво изогнувшиеся глаза, тихонько засмеялась.
То ли оттого, что напряжение отпустило, веки понемногу тяжелели. Глядя, как Хэ Су хлопает глазами, не в силах побороть сон, У Тхэ тихо прошептал:
— А теперь поспите. Договорим завтра.
Вскоре сознание затуманилось. Кажется, слух щекотал унылый шум ветра, а может, большая рука мужчины несколько раз погладила её по лицу.
Под мягкое похлопывание по плечу, словно под колыбельную, Хэ Су крепко уснула.
* * *
Когда на следующий день она открыла глаза, У Тхэ спал на раскладной кровати.
Хэ Су перевела взгляд и резко втянула воздух. Для его крупного тела это была неудобная постель, и всё же У Тхэ всю ночь оставался рядом. Впервые в жизни кто-то был рядом с ней, когда она болела, и на глаза резко навернулись слёзы.
В конце концов одна непрошеная слезинка скатилась по щеке. Хэ Су, боясь его разбудить, поспешно вытерла глаза, осторожно приподнялась и молча смотрела на спящее лицо У Тхэ.
В утреннем свете резко блестела точёная переносица. Хэ Су осторожно поднесла кончики пальцев к длинным ресницам, отбрасывавшим тень под веками. Едва она собралась легонько их коснуться, как его веки мелко дрогнули, и он медленно открыл глаза.
— Ох!
Хэ Су испуганно отдёрнула руку и широко улыбнулась. Казалось, её беспомощно затягивают светлые глаза, медленно ловившие её взгляд.
— Проснулись?
Хриплый со сна, ещё более низкий голос У Тхэ рассёк утренний воздух палаты.
— Да… Господин директор, зачем же вы здесь, так неудобно…
— А, ничего. А вы, Хэ Су? Как себя чувствуете?
— Хорошо, благодаря вам, кажется, совсем поправилась. Спасибо вам…
Когда они оформили выписку и вышли из больницы, по щекам хлестнул резкий зимний ветер. Она, будто так и надо, села в машину У Тхэ, но возвращаться в пустые апартаменты почему-то не хотелось. Машина уже трогалась, и Хэ Су осторожно заговорила:
— Скажите, а можно высадить меня не у дома, а где-нибудь ещё?
— Нельзя.
От ответа, прозвучавшего без малейших колебаний, плечи Хэ Су невольно напряглись.
— Куда это вы собрались?
От слишком твёрдого тона Хэ Су крепко сжала руки, пытаясь скрыть нахлынувшую растерянность.
— Просто… тоскливо, хотела проветриться.
Хэ Су через силу улыбнулась, и У Тхэ, державший руль, медленно перевёл на неё взгляд.
— Тогда поедем вместе.
— Что?
— У меня всё равно выходной.
— А…
— Где вас высадить?
Хэ Су не смогла сразу ответить и, помаявшись, наконец выдавила:
— У парка…
Так началась неожиданная поездка. В такой холод — в парк. У неё невольно вырвался короткий горький смешок. Когда машина остановилась у ближайшего парка, спокойные карие глаза У Тхэ безо всякого выражения посмотрели на Хэ Су.
— Вы правда сможете выйти и гулять?
— Ой, ну…
— Только что выписались — хотите простудиться и снова лечь в больницу?
— …
Этот удушающий взгляд почему-то казался упрёком, и Хэ Су опустила голову и часто-часто заморгала большими глазами.
— Подождите минутку.
У Тхэ открыл дверцу, и внутрь ворвался холодный зимний ветер, растрепав ей волосы. Хлопнула дверца, и Хэ Су вздрогнула.
— Ха, ну правда… Надо было просто попросить высадить у апартаментов и выйти самой.
Ну почему я веду себя как дура? Она корила себя, схватившись за волосы и опустив голову, — и тут он вернулся с бумажным пакетом.
— Ешьте.
У Тхэ протянул ей горячий, только что испечённый пирожок-рыбку, и глаза у Хэ Су округлились.
— Вы тоже едите пирожки-рыбки, господин директор?
На её удивлённый вопрос он лишь слегка улыбнулся.
— Почему бы и нет. Кашу я отправил к вам в апартаменты. Если нет аппетита, пирожок не ешьте.
Едва Хэ Су взяла дымящийся золотистый пирожок-рыбку, в уголке груди что-то оборвалось, и промелькнул образ Чхэ Ён.
«Онни, общежитие совсем рядом с твоей больницей. Я смогу приходить к тебе каждый день… Хочешь, приду прямо сейчас? Ты говорила, что хочешь пирожков-рыбок, — я куплю и прибегу сию минуту».
Хэ Су дрожащей рукой откусила крошечный кусочек. От сладкого горячего вкуса на языке горло перехватило.
Онни, можно мне быть рядом с этим человеком?
Вина, столько раз подтачивавшая её, незаметно выродилась во что-то страшное.
Если бы в тот день я купила пирожки-рыбки и вошла к ней в палату… Если бы. Тогда она больше никогда не встретила бы этого мужчину.
Как невозможно забыть действие наркотика, однажды пробежавшего по венам, так и уже испробованное тепло оборвать было невозможно. Желание любой ценой оставаться рядом с ним и наслаждаться счастьем придавило даже вину и сочинило себе оправдание.
А может, онни пожалела меня — я ведь осталась на свете совсем одна — и послала мне этого мужчину?
Тогда, может, больше не нужно чувствовать вину?
Хэ Су молча жевала и глотала пирожок. Вместе со сладкой фасолевой пастой внутрь уходила и слепая жажда его. У Тхэ, облокотившись на руль, неподвижно смотрел на неё. Непроницаемые светлые глаза. То, что этот спокойный взгляд целиком вбирал в себя одну её, дарило странное облегчение.
