Контент удален!

Вскоре официант принёс две чашки эспрессо и крем-брюле с золотистой карамельной корочкой. Это был тот самый старинный изящный сервиз, на который она только что как заворожённая смотрела сквозь витрину.

— …

Аромат кофе и сладкий десерт рядом. Нескончаемые шаги прохожих, прохладный осенний ветер, горьковатый вкус на кончике языка. Хэ Су, подперев подбородок над столом, целиком погрузилась в призрачную парижскую ночь, будто попала в кадр из фильма.

— Почему вы любите именно чистое искусство?

У Тхэ, неспешно отпивая эспрессо, осторожно заговорил:

— Сейчас ведь многие уходят в иллюстрацию или коммерческое искусство. А искусство, как и спорт, — узкая дверь: выживают от силы один процент.

— Да… Я знаю.

— Похоже, вам нужны деньги, — зачем же идти по такой трудной дороге?

Вопрос был трезвый и болезненный, но голос его был таким низким и мягким, что упрёком не прозвучал.

— Даже не знаю… Просто мне лучше всего, когда я заполняю холст так, как хочу. Можно стать кем угодно и отправиться куда угодно… Для меня живопись была этим. Единственным… чем-то, что утешает, помогает забыть боль и становится другом. Да. Глупое упрямство.

Хэ Су, подставив лицо осеннему ночному воздуху, спокойно ответила:

— В университете я это остро почувствовала. Что кто-то и без таланта поступает и едет учиться за границу благодаря деньгам и связям родителей… Что искусство — это в конце концов мир, который держится, только если за ним стоят деньги и свободное время. Я по глупости только мечтала и, кажется, поняла это лишь тогда.

Её взгляд упал на чёрный кофе в чашке.

— Я не родилась в таких условиях… Но, сколько ни злись на то, что родилась такой, ничего ведь не изменится. Просто верю в себя и пробую.

— Здорово.

— Вообще-то до сих пор мне было не до раздумий — я выплачивала долги…

Пока они всерьёз говорили о живописи, ей вспомнилось, как она рисовала за других, не думая о будущем, и пальцы слегка задрожали.

— Может быть, и я в конце концов ради заработка стану преподавать в подготовительной художественной школе или рисовать что-нибудь коммерческое. Но…

Хэ Су снова медленно подняла голову и посмотрела на У Тхэ. Сквозь волосы, растрёпанные холодным осенним ветром, её глаза светились ясно и твёрдо.

— У меня ведь в живописи пока нет ни достижений, ни провалов… Разве нельзя хоть раз упасть? К тому же меня хоть немного признал директор лучшей галереи Кореи. Так что… я хочу попробовать, насколько хватит сил.

У Тхэ, сидя прямо, молча её слушал. Его лениво опущенные губы с явным удовлетворением изогнулись в недоброй улыбке.

— Вы, Хэ Су, просто…

Он чайной ложечкой разбил твёрдую сахарную корочку крем-брюле и тихо прошептал:

— Мне нравится, что вы не разбиваетесь.

От этих непонятных слов Хэ Су в недоумении встретила его взгляд, но У Тхэ лишь едва заметно улыбался, будто его это забавляло.

По улице, окутанной густой тьмой, пролетел ощутимо похолодавший осенний ветер и пробежал по террасе.

— Ах…

Хэ Су невольно съёжилась, и У Тхэ поднялся. Он снял свой пиджак и накинул ей на плечи.

Тяжесть плотной ткани, опустившейся на плечи, а с ней его тепло и густой запах — теперь это уже не было ей неприятно. Казалось, пиджак уютно обнимает её всю.

— Спасибо…

Хэ Су бережно придержала обеими руками отвороты пиджака, наброшенного на плечи, и чуть улыбнулась.

— Пройдёмся немного?

Они вместе вышли из кафе и растворились в ночном Париже. Сколько они прошли вдоль мягкого света фонарей старинного бульвара Сен-Жермен? Миновав дома, они вышли на открытое место — и перед ними раскинулась чёрная колышущаяся гладь Сены.

— Это вы чтобы я после ужина воздухом подышала, да?

От её шутливых слов У Тхэ коротко рассмеялся, и они, смеясь вместе, медленно пошли вдоль берега. Его крепкая рука потянулась к ней, будто обнимая её плечи, но так её и не коснулась.

Удивительно. Он не коснулся её даже кончиком пальца, а она будто чувствовала его тепло, окружавшее её плечи. Почему от этой опасной близости, осторожно застывшей в воздухе, сердце колотится так, будто её схватили за шиворот, — она не понимала.

Их шаги медленно тянулись вдоль реки. Подняв голову, она увидела огромную, ярко освещённую Эйфелеву башню: заполнив собой всё вокруг и расцвечивая ночное небо Парижа, она словно встречала их.

— Как подумаю, что скоро обратно в Корею, так жалко…

Глядя на яркие огни, колыхавшиеся на воде, и идя рядом с ним, Хэ Су незаметно для себя осознала, что ей стало с ним гораздо спокойнее. Удушающее напряжение, всё время давившее на плечи, исчезло, и его место заняло глубокое чувство близости, будто она гуляет ночью с человеком, которого знает давным-давно.

— В следующий раз приедем снова.

— В следующий раз у вас тоже командировка в Париж?

— Даже не знаю. Куда поедем в следующий раз — пока неизвестно.

Медленно разрезая волны, мимо проплыл прогулочный катер, и рассыпанные по воде осколки света мягко осветили их лица.

— Это, конечно, нахальство… но если в следующий раз будет возможность… можно мне ещё раз поехать в командировку?

С каких пор я могу просить его о таком? Хэ Су невольно затаила дыхание.

У Тхэ остановился и посмотрел на Хэ Су.

— Кого из художников вы любите больше всех?

— Ой, я…

— По-моему, вы больше всех любите Ван Гога, Хэ Су.

Огромное сияние Эйфелевой башни ослепительно лилось у него за спиной.

Как же он так безошибочно понимает, что у меня на душе?

Даже смысл половинчатой фразы, которую Хэ Су бросила невзначай, он угадывал безошибочно и возвращал ей с идеальной точкой в конце. За всю жизнь она впервые встретила человека, с которым так совпадала по волне.

Если родственные души и правда существуют, то, наверное, это оно и есть.

Переполняющее чувство, что тебя понимают целиком. В этот миг она поняла ту давнюю, мучительную тоску, с которой люди так дружно называют своим идеалом того, с кем легко говорить, и ищут его повсюду.

Казалось, она нашла посреди бескрайнего моря единственного человека, который плывёт рядом с ней.

— Я всех люблю… но да. Больше всех я люблю Ван Гога.

— Я так и думал. Но вы ведь не хотите такого же горького конца?

— Что?

— Богатства и славы, которые приходят только после смерти. Когда при жизни ничем не наслаждаешься, только мучаешься, а мир признаёт тебя, лишь когда ты исчезнешь.

Хэ Су на миг лишилась дара речи. Она ни разу не думала об этом так. Её просто утешало, что отчаянное одиночество и страсть к живописи в картинах Ван Гога были такими же, как у неё.

— Нет… Я…

Недоговорённые слова Хэ Су унёс холодный ночной ветер.

У Тхэ шагнул к ней. Тень от его высокой фигуры уютно накрыла её. Он протянул большую руку и мягко заправил ей за ухо волосы, закрывавшие щёку. Пальцы мужчины, коснувшиеся кожи, были горячими, и её губы мелко задрожали.

— Я дам вам насладиться этим при жизни. Так, чтобы вам не нужны были посмертные похвалы. Ведь вашу ценность разглядел только я.

Едва этот уверенный голос проник ей в уши, перед глазами мимолётным видением промелькнули ужасные дни. Грубая брань ростовщиков, время, полное унижения, когда она рисовала за других.

— Я из тех, кто всегда держит слово.

У Тхэ медленно провёл ладонью по её щеке. Встретившись с ним взглядом, она вдруг ощутила смутную тревогу: может быть, однажды эти сияющие глаза затянут её, и начнётся новый ад. Настороженность, которую она так долго держала наготове, била тревогу, но всё тонуло и меркло в нежности, которую он ей дарил.

Хэ Су через силу крепко зажмурилась.

Ей больше не хотелось возвращаться в ту трясину. Пусть даже этот миг — ложь, лишь бы ослепнуть от этого покоя. Боясь потерять сладкое спасение, оказавшееся у неё в руках, она отвернулась от всех подозрений к нему и закрыла на них глаза. Хватало и того, что она выбралась из того ада и наслаждается незаслуженным счастьем.

Я ведь ничего о нём не знаю — может, я думала о нём только плохое, а зря?

Раз он такой ласковый… Если то, каким он был в Париже, — это он настоящий… Тогда, может, можно немного ослабить оборону? В уголке души поднялась опасная мысль, что его доброта ей вовсе не неприятна.

Восторг от встречи с единственным человеком, который понимает её целиком, в конце концов был способен поглотить и последние остатки рассудка. Большего она и не желала. Нет — не хотела думать глубже.

Откуда-то, плывя по ночному воздуху, издалека донеслась романтическая мелодия французского шансона. Огни прогулочного катера скользили по воде, вытягивая их тени.

Все эти мгновения казались далёкой иллюзией, от которой не странно было бы очнуться в любую секунду.