Контент удален!

В дорогой студии было с избытком лучших материалов для работ VVIP-клиентов. Она даже решила, что это к лучшему. Материалы можно брать сколько угодно, а если в перерывах между заказами писать свои картины, можно будет подать их в разные места.

В конце концов, конкурс устраивает огромная корпорация, а он наверняка давно забыл о такой, как я.

Так Хэ Су себя оправдала. Она поискала статьи о нём: судя по всему, Пом У Тхэ жил в американском филиале «Помдо» и был очень занят.

А значит, встречаться с ним не придётся.

Это был отчаянный бунт, попытка вернуть подавленное «я». Пусть сейчас из этого ада не вырваться, но забрезжила надежда: если победить в конкурсе и доказать, чего стоит её имя, может быть, удастся покончить и с унизительным чувством поражения, и с душой, стёршейся от работы над чужими картинами.

Хотя бы эти картины… я хочу показать миру под своим именем…

Но на следующий день директриса в студии не появилась. Ни на другой день, ни на третий…

* * *

Бах, бах, бах!

Старая дверь грохотала так, будто вот-вот разлетится.

— !..

Хэ Су в испуге вскочила. В такой поздний час к ней никто прийти не мог; она затаила дыхание и уставилась на дверь — и в тот же миг раздался треск сминаемого ржавого замка, и дверь грубо распахнули настежь.

— Ай, блядь. Надо было открывать, когда стучали.

В комнату ввалились трое мужчин с бандитскими физиономиями. Ударил едкий запах табака, и от их громадных грозных фигур Хэ Су невольно попятилась.

— К-кто вы? Как вы смеете без спросу врываться в чужой дом!..

Один из мужчин грубо пнул дверь и, не снимая грязных ботинок, тяжело протопал в комнату.

— Кто-кто. Те, кто пришёл за деньгами.

— З-за деньгами?

— Набрала денег через свою студию, а теперь дурочку из себя строишь? Блядь.

Хэ Су глубоко вздохнула и провела тонкими ладонями по лицу. Даже в сводящем с ума страхе она крепко сжала кулаки и проговорила спокойно:

— О… о чём вы?..

— Не прикидывайся. Не видишь, что ли, тут твоё имя?

— Э-это… директор сказала, что это из-за налогов… Я правда ничего не знаю.

Мужчина мерзко хмыкнул, грубой лапищей безжалостно сгрёб Хэ Су за волосы и швырнул на пол.

— А-а!

— По-хорошему с тобой говорят, а ты, сучка, думаешь, тут шутки шутят?

Он оглядел пустую комнату, цокнул языком и стиснул жёсткой рукой подбородок Хэ Су, растянувшейся на полу.

— Основной долг плюс набежавшие проценты за просрочку — сто двадцать миллионов. С завтрашнего дня будем приходить за деньгами, так что сама думай, где взять.

— С-сто миллионов… У меня таких денег…

— Не можешь — иди продавай себя.

Липкий, мутный, как у змеи, взгляд мужчины пополз вниз по её худой шее и бесстыдно ощупал старую футболку.

— Может, разок перепихнёмся? Пятьдесят тысяч, а постараешься — так и все сто спишу.

Мужчины за его спиной переглянулись и глумливо загоготали.

Тот присел на корточки, глядя на неё сверху, и похлопал её грубой рукой по щеке.

— К завтрашнему дню проценты и долг — пять миллионов. Не внесёшь — разнесём эту конуру к чертям, засунем тебя в бордель и будем пускать по рукам, пока до дыр не сотрёшься.

Закончив угрожать, мужчины поднялись и сплюнули на пол.

— Будем дружить, пока долг не вернёшь. Да, Чи Хэ Су?

Из разбитых о пол губ Хэ Су сочилась солоноватая кровь.

Её трясло как осиновый лист, спина взмокла от холодного пота. Ростовщики ушли, но в комнате остались табачный дым и их плевки, и Хэ Су трясло от мерещившихся звуков и ощущения, будто всё это ползёт по её коже. Она зажала уши обеими руками.

— У-у…

Она знала, что судьба у неё горькая, но и представить не могла, что настолько.

Директриса не только задерживала зарплату, но и без спросу воспользовалась её именем, указанным при заключении трудового договора, чтобы взять кредит у ростовщиков.

Перед этой непостижимой, злосчастной реальностью Хэ Су не могла не усомниться в самой себе. В чём же она так провинилась, что страшные беды обрушиваются на неё одна за другой? Эта удушающая череда несчастий, не дающая даже вздохнуть, этот порядок, жутко точный, как сцепление шестерёнок, — всё было настолько дико, что у неё не находилось слов.

Хэ Су долго сидела, съёжившись на полу и дрожа от страха, и лишь когда их шаги совсем стихли вдали, разрыдалась от горькой обиды.

— Ха-а, ха-а… ах…

Сильнее, чем обида на обман, ей сдавило горло мучительное отвращение к себе.

Будто её жизни так и положено течь. Будто, кроме трясины, ей ничего и не предлагалось. Разве так можно жить? Может, лучше уж умереть? — эта мысль не отпускала, и всю ночь, чёрную и выжигающую душу, Хэ Су пролежала без сна.

* * *

Перед огромным долгом и обида на злосчастную судьбу, и ярость на директрису были бессмысленны.

Чтобы гасить долг, Хэ Су оставалось только работать до изнеможения. Она отчищала решётки-жаровни в мясном ресторане, перемывала горы посуды. По выходным убирала общественную баню и мыла лестницы в торговых зданиях — бралась за любую работу. Сколько бы она ни работала, как бы честно ни жила, для неё, у которой и так не было ничего, свалившийся на голову долг был непосильной суммой.

Руки Хэ Су покраснели, растрескались, сочились сукровицей. Суставы тонких пальцев распухли так, что не разгибались, но ей некогда было даже чувствовать боль. Она платила за комнату, урезала расходы на жизнь как могла, но каждый месяц, когда подходил день выплаты процентов ростовщикам, накатывал леденящий, выматывающий душу страх.

— Ха-а, ха…

День, когда пришло уведомление: превышен максимальный срок академического отпуска, она отчислена из университета.

Хэ Су осела на пол и зарыдала. Всего год. Ещё бы год проучиться — и был бы диплом. Разбилась вдребезги и последняя надежда, но горевать было некогда — нужно было работать. Что останется после этой отчаянной борьбы за жизнь? Когда я выплачу этот долг, станет ли моя жизнь хоть чуточку спокойнее?

Чем отчаяннее она билась в поисках выхода, тем яснее понимала, что она — бабочка, попавшая в паутину.

И то, что её обманули, и то, что её отчислили, — всё это в итоге было следствием её собственного выбора. Но среди бесконечных упрёков самой себе горше всего было то, что она одна. Ни взрослого, кто помог бы, ни друга, кто утешил бы, — совсем одна на всём свете.

Сильнее, чем сжимавший горло долг и нищета, её изводило пронзительное одиночество. В такие дни ей неизменно вспоминалась Чхэ Ён, и сердце рушилось. Её жизнь была такой жалкой и несчастной, что хотелось, чтобы хоть кто-нибудь — неважно кто — её утешил. Обнимая непроглядное одиночество, которое приходилось нести совсем одной, Хэ Су ночи напролёт беззвучно плакала.

Остались лишь аттестат об окончании школы, звание безвестной художницы, у которой нет ни одной своей законченной картины. И огромный долг.

Вот и всё.

* * *

В тот миг, когда от беспросветного несчастья в глазах потемнело, Бог вдруг подбросил ей удачу.

«[Фонд культуры „Помдо“] Итоги пятого конкурса»

«Здравствуйте, Чи Хэ Су. Сообщаем, что ваша работа, присланная на конкурс „Художник завтрашнего дня“, по итогам финального отбора удостоена гран-при… Сердечно поздравляем вас с победой».

Едва она прочла сообщение, горло перехватило, а сердце бешено заколотилось.

Хэ Су яростно протёрла глаза рукавом и, чуть не уткнувшись носом в экран, перечитала каждую букву.

— Ха… Это же…

Она отправляла работы на множество конкурсов галерей, но победила впервые. Нахлынувшая радость смешалась с горечью, и голос Хэ Су совсем сорвался. Наконец появилась возможность показать миру картины под своим именем, а не рисовать за кого-то другого.

Но не успела она насладиться радостью, как в самый счастливый миг снова нагрянула беда.

Бах! Бабах!

— Эй, Чи Хэ Су. Ты забыла, что сегодня день выплаты? Блядь, мне что, опять самому тащиться в эту вонючую дыру?

Выломав дверь старой комнатушки, ростовщики ворвались внутрь и безжалостно крушили её нехитрый скарб.

— К-конкурс… я выиграла гран-при на конкурсе. Премия — пятьдесят миллионов вон. Завтра, завтра сказали, что переведут. Я завтра же сразу отдам, пожалуйста, пожалуйста… Подождите один день.

Хэ Су торопливо включила телефон и сунула им под нос сообщение о победе.

— Конкурс у тебя там или фигня какая — плевать. Мы тут, оказывается, забыли дать тебе кое-что подписать.

Ростовщики фыркнули, схватили Хэ Су за руку и вытащили пачку бумаг.

Долговая расписка об авансе от хостес-клуба и расписка об отказе от прав на собственное тело.