Контент удален!

Она ни разу толком даже за руку с мужчиной не держалась — а тут бордель, хостес-клуб. Это был кошмар, который не укладывался в голове. Сердце бешено заколотилось от невозможной реальности, к горлу подступила тошнота.

— Завтра… завтра я получу премию. Завтра обязательно отдам… Пустите, пустите!

Хэ Су билась, изо всех сил стараясь вырваться из их лап. Она отчаянно сжимала кулаки и выкручивала руки, лишь бы не коснуться той бумаги. Но хрупкому телу было не одолеть хватку здоровенных мужчин.

— Ах ты ж, сука бешеная, а ну не дёргайся!

— А-а!

Мужчина рванул Хэ Су за волосы и прижал к полу. Пока её щека была вдавлена в пожелтевший линолеум, другой мужчина силой выгнул и выкрутил её стиснутый кулак, разжимая пальцы.

— Если ты всё равно завтра заплатишь, что тебе стоит палец приложить? Не будет денег — сразу пустим в работу. Прикладывай по-хорошему.

От боли, будто суставы вот-вот раздробятся, у неё вырвался сдавленный стон, и, воспользовавшись этим, мужчины силой обмакнули её большой палец в красную штемпельную пасту и безжалостно вдавили в бумагу.

— Вот поэтому долги надо было отдавать побыстрее.

И тут один из мужчин, сверкнув перед ней золотым зубом, вытащил из-за пазухи острый складной нож.

— Свои чёртовы картинки, блядь, без пальцев не нарисуешь, а?

Едва в глазах сверкнуло лезвие, Хэ Су и выдохнуть толком не смогла — дыхание перехватило.

Они силой растопырили ей пальцы. Чем сильнее она билась, тем безжалостнее железная хватка стискивала её белое запястье, грозя раздробить.

— Не будет завтра денег — вот этот палец, по одному, по фаланге отрежу.

— Н-нет… Пожалуйста, пожалуйста… Только не руки. Прошу вас… я же приложила палец…

— Смотри внимательно. Если не хочешь рисовать пальцами ног.

Он высоко занёс нож над её трясущимися пальцами.

Свистнуло лезвие.

Острие с глухим звуком вонзилось в пол у самого её указательного пальца.

— Ах…

Холодное железо скользнуло по коже, и у Хэ Су участилось дыхание, ей всё сильнее не хватало воздуха. Мужчина выдернул нож и похлопал по щеке Хэ Су, которая дрожала, глядя перед собой остекленевшими глазами.

— До завтра. Не внесёшь деньги — начну с этого пальца, по одному.

По позвоночнику жутко скатился страх: чем сильнее бьёшься, тем глубже тебя затягивает трясина, пока в конце концов не задохнёшься. Чья-то тень, словно вознёсшая её в ослепительную высоту лишь для того, чтобы она рухнула, прилипла к ней, как несмываемая грязь, и тяжело сдавила всё тело, — даже слёзы перестали течь и разом остановились.

Хэ Су протянула трясущуюся руку и крепко сжала валявшийся на полу телефон.

«…сообщаем, что по итогам финального отбора ваша работа удостоена гран-при».

— Ничего… Этого хватит. Этого…

Тесная комната превратилась в сплошной разгром, кончики пальцев всё ещё дрожали, помня холодное лезвие, но Хэ Су прижимала телефон к груди, и на её губах проступила слабая улыбка облегчения.

* * *

Ливень, без передышки хлеставший три дня и три ночи, яростно барабанил в старое окно, словно предупреждая о трудном плавании, которое ей предстояло.

Коротко зажужжал вибросигнал, и Хэ Су, задремавшая урывками, с трудом подняла тяжёлые веки.

— Ха-а… Который час?

Хэ Су вскочила и дрожащей рукой схватила телефон.

Если внести пятьдесят миллионов премии как первый взнос и работать штатным художником галереи, долг можно будет понемногу выплатить. Так уговаривая себя, она взглянула на экран — и широко распахнула глаза.

Трясущийся взгляд потерялся на экране и заблудился в пустоте.

«[Фонд культуры „Помдо“] Исправление итогов пятого конкурса»

«Здравствуйте, Чи Хэ Су. Сообщаем, что из-за ошибки фонда по ранее отправленному сообщению о победе в конкурсе „Художник завтрашнего дня“ был проведён повторный отбор. Гран-при конкурса присуждён другому участнику, а ваша работа не прошла финальный отбор. Приносим глубочайшие извинения за путаницу».

Чтобы чья-то жизнь рухнула, хватило одного сообщения.

— Что это…

В тот же миг, казалось, разлетелись все искры надежды.

Только-только она с облегчением подумала, что, видно, ей не суждено пропасть, — и не прошло и дня, как это облегчение разбилось вдребезги.

— Вы что, шутите? Как так можно? Безответственные сволочи… Как можно так с людьми…

Хэ Су десятки раз тёрла глаза трясущимися руками и снова вглядывалась в экран. Закрывала и открывала глаза, перечитывала слова снова и снова — но итог был однозначный: она проиграла.

С губ, сведённых злостью, сорвался опустошённый смешок.

Лучше бы с самого начала не давали даже крохи надежды. Ростовщики снова придут — что мне теперь делать?..

Ей раздули ожидания до предела и безжалостно швырнули о землю — от такой жестокости не выходило даже горько усмехнуться.

Для совпадения эта череда несчастий была слишком нарочитой. Будто кто-то сверху смотрел, как она барахтается, и как хотел перекраивал итоги. Теперь она сомневалась уже не в мире, а в самой себе — и казалось, вот-вот сойдёт с ума.

Смерть онни, всё более одинокая университетская жизнь, обман на работе, которую она с таким трудом нашла, и то, что она, так и не окончив университет, оказалась под горой долгов. Жизнь как болото: не позволяет ни единой радости, и чем больше барахтаешься, тем крепче оно опутывает по рукам и ногам.

Мечта стать штатным художником и деньги, на миг задержавшиеся у неё на ладони, рассеялись как мираж. Впереди её ждал ад. Край обрыва, где некуда бежать и некуда отступать.

Я не могу вот так умереть.

Хэ Су тут же встала, оделась и, сама не своя, поплелась под дождём.

Шаги были такими нетвёрдыми, будто вот-вот оборвутся.

Струи дождя разбивались, и над землёй мелкой пылью клубилась белая водяная дымка. Под хлещущим ливнем даже под зонтом промокла белая рубашка, а сквозь старые кроссовки просачивалась сырость.

Тук, тук-тук.

Промокшая насквозь рубашка липла к коже, не давая дышать.

Папа, бросивший её в восемь лет; унизительное чувство поражения от жизни художника-призрака; убогая жизнь, в которой она так и не получила диплом и держалась только тем, что работала до смерти. Верить, что ей, всю жизнь прожившей в болоте несчастий, позволено хоть такое везение, как победа в конкурсе, было ошибкой.

Жизнь Хэ Су всегда была такой.

С каждым шагом ноги увязали в трясине, и её затягивало в топь всё глубже.

Всякий раз, когда она изо всех сил выплывала, пытаясь высунуть голову из воды, огромная волна неизменно давила ей на затылок. Не обрывая дыхание совсем, лишь толкала на дно морской пучины, куда не доходит ни лучика света, и душила.

Есть ли у этого ада вообще конец?..

Не сойти с ума ей помогала лишь смутная вера, что когда-нибудь живопись — всё, что у неё есть, — поможет вытащить из трясины хотя бы одну ногу. Но под безжалостным напором бед Хэ Су всякий раз, не успев приготовиться, приходилось падать на колени.

Искра отчаяния, захватившая разум, неудержимо разгоралась, затягивая её в трясину целиком.

Есть ли смысл так жить?

К горлу подступила горькая обида. Вдруг подумалось: «Хорошо бы вот так упасть прямо на улице — и чтобы завтра не наступило».

Но умереть так было бы слишком несправедливо. В мире, где она родилась не по своей воле, рисовать чужие картины, выплачивать долги и вот так бессмысленно оборвать жизнь — ей, двадцатисемилетней, державшейся из последних сил, было до слёз обидно и жаль себя.

Испуганно метавшийся взгляд постепенно стал холодным и спокойным.

Хэ Су посмотрела на свои мокрые, дрожащие руки и крепко сжала зонт.

Правильно ли я делаю, что иду туда?..

Галерея «Эс-Ю». Она прекрасно знала, кому та принадлежит.

Все вокруг гудели о том, что старший сын «Помдо» вернулся в Корею и возглавил галерею.

Тот самый мужчина, который, возможно, довёл онни до смерти. Казалось, все осколки несчастий наконец слились в огромную волну и вот-вот поглотят её. При мысли, что придётся пасть перед ним на колени, всё внутри переворачивалось, и в то же время в душе яростно билась малодушная надежда: а вдруг он вытащит её из трясины.

Это был дьявол, которого она надеялась никогда больше не встретить. От одной мысли о его имени перехватывало дыхание, поднимались страх и омерзение.

Но сейчас нужно было выжить. Гордость, обида — всё это была непозволительная роскошь.

Последние семь лет, когда все пути были перекрыты и казалось, что вся вселенная её отталкивает. Пока она рисовала за других картину за картиной, лишь это место хоть ненадолго признало её имя. Может быть, единственная спасительная верёвка, которая сейчас убережёт её жизнь и тело от ростовщиков, — только там.

Есть ли в моей жизни другой выбор — нет, есть ли он вообще?..

Хоть цепляться за штанину члена жюри, хоть умолять купить картину за бесценок, хоть на коленях просить выставить работу в углу галереи — чтобы выжить, нужно было собраться и сделать хоть что-нибудь.

Дождь шумел стеной.

Казалось, он с силой обрушивается прямо на неё.

В пустых глазах Хэ Су, неподвижно застывшей перед огромным зданием галереи, опасно дрожала сдерживаемая изо всех сил влага. Хэ Су глубоко вдохнула холодный воздух и закрыла глаза. В груди было тяжело, будто и её промочило дождём.

— Ха-а…

В дождливые дни всегда пахло сырым несчастьем. Шрамы прошлого, которые хотелось стереть, ныли от сырости. Всё шло так, как задумал он. Хэ Су сама бежала к нему.

Почему дурные предчувствия ни разу её не обманывали?

Как же она ненавидела дождь.