Контент удален!

Наступило утро выходного дня, но из серого неба, будто в нём прорвало дыру, всё так же лил дождь.

— Никак не перестанет…

Хэ Су неподвижно сидела в пустой гостиной. Одиночество было ей привычно, но время, будто застывшее на месте, почему-то причиняло боль.

Она лишь отрешённо смотрела на белый чайный сервиз, стоявший на полу гостиной.

С каждым вдохом мучительная пустота сильнее сжимала горло. Она медленно повернула голову к окну. За плотными струями дождя всё расплывалось. Мир снова стал бесцветным. Ни золотых огней ночного Парижа, ни звёзд, ни тёплого взгляда.

«Жду от вас прекрасной работы, достойной галереи, госпожа художница».

Холодный голос кружил в ушах. Ей хотелось сберечь новую жизнь. Хотелось доказать свою ценность — доказать, что то художественное взаимопонимание, которое было у них с У Тхэ, вовсе не пустые слова.

Хэ Су взяла зонт и отправилась в галерею. Всё было не так, как в тот день, когда она под проливным дождём шла к нему отчаянно выпрашивать милостыню, но душа, которая билась изо всех сил ради его признания, была теперь куда более шаткой и отчаянной, чем тогда.

* * *

— Здравствуйте.

Из-за выходного в галерее было людно. Хэ Су, слегка улыбнувшись, поздоровалась и проходила мимо комнаты отдыха, когда сквозь приоткрытую дверь донеслось тайное перешёптывание сотрудников.

— Слышали про Сон Чжуна? Говорят, его уволили, как только вернулся из Парижа.

— Не уволили, а сослали на склад логистики в провинцию. Говорят, господин директор лично распорядился. Нет, ну какой склад для куратора?

— Боже, что же он такого натворил в Париже?

От этих слов Хэ Су остановилась. Это был тот самый сотрудник, который помог ей, когда она оступилась в вестибюле и чуть не упала. Что случилось в Париже, она не знала, но снова кожей ощутила, что галерея — холодное место, где тебя могут выкинуть в любой момент, если не докажешь, что от тебя есть толк.

«Докажите блестящим результатом, что мои вложения не пропали даром».

Вдруг снова зазвучал в ушах холодно вонзившийся голос У Тхэ. Того, кто признавал её картины и ласково ей улыбался, больше не было — остались слова, которыми он чётко провёл черту между директором и художницей. Разочаровать его она не могла. Любой ценой нужно было закончить безупречную картину и стать художницей, достойной галереи.

Любой ценой нужно написать безупречную картину…

Её охватило нетерпение: ей хотелось снова вызвать тот тёплый взгляд и близость, которые она видела в Париже.

Хэ Су открыла дверь своей мастерской, кое-как сбросила верхнюю одежду и села перед огромным холстом. Мелко дрожащими руками она щедро набирала краску и резко вбивала её в холст. Отступать было больше некуда и опереться не на что. Словно загоняя себя на край обрыва, она клала цвет за цветом, забыв даже поесть.

В этой работе, которую она выплёскивала, словно истязая себя, в конце концов растекался лишь след одного человека.

Крепкие руки, заслонявшие её от холодного ветра, губы, улыбавшиеся ей, сияющие глаза. Мучительный голод — желание принадлежать кому-то — подтачивал душу Хэ Су и втирался в краски.

За окном не переставая шёл дождь. Хэ Су так погрузилась в картину, что даже не заметила, как село солнце и опустилась темнота.

Один день, другой, потом и третий беспомощно утекли, и дождь прекратился. Настала промозглая зима, но даже ощущение того, что время идёт, притупилось.

— …

Хэ Су крепко сжала кисть. Не оставалось сил даже что-нибудь прожевать и проглотить. Во рту совсем пересохло. Да что же со мной такое? Непонятная тревога всё подступала к горлу, так что даже дышать было тяжело. Желая стряхнуть эту безымянную тяжесть, Хэ Су как одержимая подгоняла себя и цеплялась только за картину.

— Госпожа художница, галерея закрывается. Вам, наверное, пора уходить.

Собиравшийся домой сотрудник открыл дверь мастерской и сухо это сказал. Хэ Су, сжимая кисть мелко дрожащей рукой, покачала головой.

— Я ещё не закончила… Совсем чуть-чуть осталось… Может, вы пойдёте без меня? Я сама всё закрою и уйду.

— Да… хорошо. В галерее я везде выключил свет, так что выходите через задний ход и обязательно заприте дверь.

Видимо, Хэ Су, с потерянным взглядом отчаянно цеплявшаяся за картину, выглядела довольно жутко: сотрудник устало вздохнул, закрыл дверь и ушёл.

В огромной галерее, где повисла тишина, Хэ Су осталась одна и снова взялась за кисть.

* * *

Резко похолодало, и, казалось, внутрь просачивается промозглый холод. Тело, которое несколько дней голодало и день и ночь тратило все силы, давно перешло все пределы.

— Ха-а…

По спине прокатился озноб. С каждым вдохом горячий жар царапал горло. Всё поплыло перед глазами, и огромный холст начал жутко искажаться. Пальцы, державшие кисть, разжались, и краска брызнула на пол.

Она пыталась держаться, но рушащееся тело было уже не удержать. Хэ Су, сидевшая на стуле, вот-вот должна была рухнуть на холодный пол — и тут…

Кто-то обхватил её за талию крепкими руками.

В нос ударил густой знакомый аромат, и Хэ Су с трудом подняла затуманенные глаза.

В темноте на неё смотрели тёмные глаза. Мираж? Наверняка это призрак, которого сама собой выдумала голова после нескольких дней и ночей без еды и в лихорадке.

Ведь не мог же он появиться в такой предрассветный час.

Наверное, сон. Но пусть даже видение — всё равно хорошо. В туманном сознании, где она не понимала, почему так болит и тело, и душа, ей было хорошо от тепла, обнимавшего её прямо сейчас.

— Господин директор…

Хэ Су крепко вцепилась трясущимися руками в его воротник.

Подошедший мужчина молча провёл большой ладонью по её пылающей щеке. От этого приятного прикосновения Хэ Су застонала и, как заворожённая, медленно протянула руку. И осторожно провела по его лицу, склонившемуся к её щеке.

Наверное, сон. Потому я его и вижу.

Кажется, от её прикосновения губы мужчины чуть приподнялись. Кажется, в темноте послышался тихий смех. А ещё, кажется, её губ коснулось что-то мягкое и горячее… От этого жара Хэ Су тут же провалилась в беспамятство.

* * *

От резкого запаха спирта и мерного писка аппаратуры Хэ Су с трудом подняла тяжёлые веки. Перед глазами постепенно прояснялось: белоснежный потолок, незнакомая больничная палата.

— Ох…

Затуманенным сознанием она перебирала воспоминания прошлой ночи. Наверное, всё это был сон. В смутных воспоминаниях промелькнули низкий голос, звучавший в ушах, и прозрачные глаза.

Медленно оглядывая палату, Хэ Су вдруг задержала взгляд в одной точке.

— Хэ Су.

У Тхэ, прислонившись к окну, молча смотрел на неё. Едва она встретила эти знакомые спокойные глаза, безымянная тяжесть и мерзкая тревога, три дня душившие Хэ Су, как по волшебству растаяли. Сдавленная грудь разом освободилась, и нахлынуло облегчение.

Только тогда Хэ Су по-настоящему поняла, в чём истинная причина этой лихорадки, от которой тело, казалось, разламывалось на части.

— Господин директор…

Охрипший голос осторожно нарушил тишину палаты. У Тхэ медленно подошёл к кровати и длинными пальцами мягко откинул растрёпанные волосы с её лба.

— Зачем вы так себя загнали?

Ласковый голос щекотал слух. А в голове у Хэ Су было лишь одно навязчивое: доказала ли она своё право.

— Вы… видели мою работу?

Шевеля совсем пересохшими губами, Хэ Су отчаянно спросила:

— Я как штатная художница… хорошо справилась с картиной?

В ответ У Тхэ чуть усмехнулся и негромко сказал:

— По-моему, сначала нужно поправиться.

— Я в порядке. Мне нужно вернуться и закончить работу. Я ещё не дописала…

Хэ Су упёрлась рукой с капельницей и через силу пыталась поднять тяжёлое тело. Дрожащие руки не слушались, она пошатнулась — и тут У Тхэ спокойно обхватил её за плечи и мягко уложил обратно на кровать.

— Сегодня отдыхайте в палате. Я приду, когда вас будут выписывать.

От одной этой фразы — он оставит её — силы разом её покинули.

— Вы… уходите?

Это было естественно. Он — директор галереи. Она ведь знала, как он занят, и всё-таки с языка сорвалась такая глупость; она только крепко закусила пересохшие губы.

У Тхэ пододвинул стоявший у кровати стул и сел.