Контент удален!

Выходя из мастерской, Хэ Су, сама того не желая, стала питать пустую надежду: а вдруг он стоит за дверью?

Сама же оттолкнула его, сказав, что ей неловко, а теперь томится жаждой и кружит вокруг да около. Она отводила взгляд, то и дело блуждавший в пустоте, и кусала ни в чём не повинные губы. В эти ночи ей снова и снова вспоминалось утешение, которое он дарил ей в конце дня.

Вдруг ей стало страшно перед будущим, и Хэ Су горько усмехнулась над собой.

Незаметно приближался день отъезда в Париж.

* * *

Хэ Су смотрела на первый в жизни загранпаспорт и затаила дыхание.

— Ха-а… Правильно ли это?

Несколько раз вздохнув, Хэ Су решила думать только о том, что прямо перед ней. Она выбралась из жизни, где из-за долгов ходила по краю смерти, и получила шанс пройтись по городу романтики и искусства, о котором мечтала, — значит, надо этот шанс не упустить.

Страстное желание уехать и колебания путались, беспорядочно сменяя друг друга.

Неизведанный мир, о котором она с детства лишь смутно мечтала, ей предстояло увидеть именно с ним — это было похоже на шутку судьбы, и руки, складывавшие вещи в чемодан, то и дело замирали, но Хэ Су упрямо собиралась.

В аэропорту было людно. За У Тхэ следовали секретари и сотрудники галереи.

Хэ Су, втайне думавшая, что они поедут вдвоём, при виде этой огромной толпы невольно остановилась. Так даже лучше. Затеряться в общей массе, не бросаясь в глаза, было куда спокойнее.

Будто и в самолёте места делились по рангам, сотрудники разошлись по своим креслам. Хэ Су, впервые в жизни летевшая на самолёте, сидела в кресле первого класса и только хлопала большими глазами. У Тхэ невозмутимо смотрел в планшет и без передышки работал.

За долгий перелёт больше десяти часов она пробовала нескончаемые изысканные блюда, проваливалась в сон и снова просыпалась — и вот они уже были в Париже.

Всё шло по плану. Они сели в ожидавшую машину, оставили вещи в отеле, забронированном галереей, вместе с сотрудниками осмотрели музей современного искусства — и первый день на одном дыхании подошёл к концу.

— Ух ты…

Восхищение вырвалось само собой. Даже пока машина быстро неслась по незнакомым улицам, всё вокруг было невероятно красиво. Улицы Парижа, полные роскошных отелей и старинных зданий. Каждое мгновение с тех пор, как она связалась с этим мужчиной, было ослепительным миром, на который Хэ Су прежде не смела даже искоса взглянуть.

Лишь бы завтра не наступило. Лишь бы просто умереть… Было время, когда она так думала.

Бесчисленные ночи, когда она барахталась в бедах и плакала, затаив дыхание, рассеялись, как мимолётный мираж. Те адские дни казались чем-то из далёкого прошлого. Вдруг подумалось: «Как было бы обидно, если бы я так и умерла, только выплачивая долги и не увидев этого прекрасного мира», — и с губ сорвался опустошённый смешок.

— На сегодня всё. Спасибо за работу.

На слова У Тхэ сотрудники разом поклонились.

Незаметно стемнело. Хэ Су вошла в отведённый ей номер. Когда она второпях бросила вещи и ушла, она не заметила, а теперь номер заливал колышущийся золотистый свет.

Она, как заворожённая, подошла к окну — и весь вид заполнила сияющая огнями Эйфелева башня.

— Ух ты…

Пока она не могла оторвать глаз от ночного Парижа, рассыпавшегося ослепительным светом, в памяти Хэ Су всплыли и наложились на него прекрасные, захватывающие дух ночные огни Сеула, на которые она смотрела вместе с У Тхэ.

Тук-тук.

От стука Хэ Су поспешно взяла себя в руки и пошла к двери. Осторожно открыв её, она увидела У Тхэ, стоявшего прямо перед ней, и невольно затаила дыхание.

— Ой… господин директор.

Мягкий свет коридора и сияние Эйфелевой башни из окна пересекались, освещая красивые черты У Тхэ, и под длинными ресницами тихо блестели прозрачные глаза. Хэ Су, затаив от напряжения дыхание, смотрела на него, а У Тхэ мягко приподнял уголки губ и улыбнулся.

— Пойдёмте ужинать.

Он привёл её на отдельную террасу дорогого ресторана, откуда были видны и Сена, и Эйфелева башня.

Осенний ветерок мягко ерошил ему волосы. У Тхэ сделал заказ на беглом французском, а Хэ Су лишь перебирала пальцами и поглядывала на него.

— Вы и… по-французски говорите?

— Немного учил в школе. Говорю не очень.

Всё было мучительно нереальным. Прохладный ветер, касавшийся щёк, прекрасный вид на Сену, чужая речь, текущая, как звук радио, тихий джаз, и безупречный облик мужчины, сидевшего напротив, словно главный герой всей этой картины.

От неизъяснимого чувства, нахлынувшего в эту минуту, похожую на картину, Хэ Су залпом выпила вино. Следом за сладостью накатила терпкая сила алкоголя: она скользнула по пищеводу, и кончик языка онемел.

— Ох…

У Тхэ, глядя на неё, едва заметно улыбнулся, намазал маслом тёплую, только что испечённую булочку и протянул ей. Она без раздумий взяла её и откусила — рот наполнился насыщенным вкусом, и улыбка появилась сама собой.

Незаметно для себя она уже без всякого отторжения принимала его внимательную заботу и наслаждалась незнакомым ужином в чужой стране.

— Приятно смотреть, как хорошо вы едите.

— Правда очень вкусно. Как это у них даже хлеб такой вкусный…

Может, оттого, что на пустой желудок слишком быстро выпила вино? Приятный хмель резко ударил в голову. Опираясь на это смутное ощущение, Хэ Су осторожно произнесла то, что давно вертелось у неё на языке:

— Ой, скажите… Большое вам спасибо, что привезли меня в Париж, господин директор…

Откуда-то налетевший ночной ветер скользнул по щекам и мягко прошёлся по улыбке мужчины.

— Господин директор… можно я ещё раз спрошу… почему вы мне помогли?..

Лёгкий хмель, кружившийся в голове, подстёгивал смелость, которую она долго подавляла.

— Вы ведь, наверное, совсем меня не знаете…

Едва это сорвалось с языка, сердце бешено заколотилось. Из жалости ко мне? Я тогда, когда меня били ростовщики, выглядела так мерзко — может, ему было смешно? Даже если всё началось с жалости — какая теперь разница? Ведь благодаря этому я сейчас в Париже и вижу такой прекрасный мир.

— Художник нашей галереи попал в беду — помочь было само собой разумеющимся.

От такого ясного ответа У Тхэ у неё невольно вырвался опустошённый смешок.

— А главное — я увидел в вас потенциал, Хэ Су.

Он, будто это пустяк, медленно покачивал бокал с вином.

— Скажем так, это своего рода вложение.

Ах, вот оно что. Не жалость и не дурные намерения — просто вложение и расположение делового человека. Вопрос разрешился, и сердце, туго стянутое тревогой, отчего-то будто ослабило хватку.

Сияющие огни Эйфелевой башни рассыпались, освещая их обоих.

— Господин директор, мне ещё кое-что интересно…

— Да.

У Тхэ едва заметно улыбнулся. То ли из-за обстановки, то ли из-за вина — она ведь так его остерегалась, а любопытство к этому мужчине всё росло.

Когда она ничего о нём не знала, ей хотелось, чтобы он её не помнил, а теперь всё поднимала голову странная надежда: пусть настоящим окажется не мальчик, которого она видела в детстве, а этот ласковый взрослый, каким он стал сейчас.

— Вы ответите?

— Конечно. Мне приятно, что вы меня расспрашиваете, Хэ Су.

— Скажите… вы в детстве ездили куда-нибудь вроде приютов волонтёром?

— Много ездил.

— А… какое-нибудь место вам запомнилось?

— Даже не знаю. На благотворительных мероприятиях я бывал так часто, что всего не упомню.

Выслушав его спокойный ответ, Хэ Су сделала глоток вина, тихонько глубоко вдохнула и посмотрела ему прямо в глаза.

— А вы, когда ездили волонтёром, никого не обижали?

— Если бы обижал, разве не продолжал бы обижать до сих пор?

От этих слов с губ Хэ Су невольно сорвался смешок.

— Господин директор, вы и шутить умеете?

— Я не шучу.

Низкий мягкий смех У Тхэ рассеялся в прохладном ночном воздухе.

Оказывается, он умеет и шутить, и смеяться. Напряжение в плечах постепенно уходило. То, что он её не помнит, было уже неважно. Просто от того, что она узнаёт этого мужчину, от сказочного ночного вида и от хмеля ей всё время хотелось смеяться. Как он и сказал, Хэ Су беззащитно сияла улыбкой.

Их чистый смех приятно растворялся в парижской ночи.

— Господин директор…

— Да. Спрашивайте всё, что интересно.

— …

Всё, что он ей давал до сих пор, давалось без всякой платы, целиком ради неё. Среди крепнущей близости, которая росла с каждым днём, проведённым вместе, ей вдруг подумалось: «Раз он такой добрый, может, теперь можно и спросить?»