Контент удален!

Когда-то замызганная, тощая сирота незаметно обрела фигуру взрослой женщины. Когда он смотрел, как под старой рубашкой проступают хрупкие изгибы, как тихо дрожит её дыхание, из самой глубины живота поднимался тягучий жар.

Что это за неприятное, тяжёлое напряжение, У Тхэ не понимал.

Ясно было лишь одно: теперь, когда она заперта в тесной комнате, одного наблюдения через экран уже не хватало, чтобы утолить эту жажду.

* * *

На следующий вечер в дом У Тхэ внесли один большой холст.

— Добрый вечер. Отнести в кабинет господина директора?

— Нет. Пока оставьте в гостиной. Я сам перенесу.

Когда грузчики ушли, У Тхэ, чисто вымывшись под душем и накинув халат, вышел в гостиную. С виски в одной руке он пристально смотрел на картину, которую Хэ Су прислала на конкурс, — «Течение», — а потом медленно провёл кончиками пальцев по её мрачным, разрушительным мазкам.

Шаткая, отчаянно бьющаяся фигура, будто говорящая: если не теряешь плавучести, то в любую бурю можно снова плыть даже по чёрному как смоль морю. Красота, рождающаяся из отчаяния. Всё это было точь-в-точь как беспощадно острые глаза Чи Хэ Су, которая, дрожа, смотрела прямо на него.

Десятилетняя Чи Хэ Су была всего лишь непонятной, интересной игрушкой.

Но теперь, спустя семнадцать лет погони за этим любопытством, ответ на загадку того непонятного жара, который он почувствовал прошлой ночью у экрана, наконец стал ясен. Это был первобытный инстинкт, мутировавший из долгих лет подглядывания и контроля, слой за слоем.

Теперь уже мало было вертеть её душой — яростный порыв без остатка разжевать и проглотить и это тело сильно ударил по рассудку У Тхэ. Он медленно облизнул нижнюю губу.

— Чи Хэ Су.

Стоило ему медленно перекатить это имя на языке, как, сильнее желания сломать, по венам вскипела садистская жажда покорить её — поставить на колени у своих ног всё, до последнего волоска, до последнего вздоха.

Игрушку, которая не ломается, куда интереснее приручать, чем ломать.

Хрупкое тело женщины, за которым он наблюдал через экран, и неприкрытые чувства, выплеснутые на холст, сплелись в голове — и внизу мгновенно вскипел тяжёлый жар. От одной мысли о том, как она будет под ним и как он окончательно её сломает, уголки губ неудержимо поползли вверх, а внизу всё твёрдо встало.

Глубоко утонув в диване, У Тхэ стиснул горячей ладонью туго налившийся член и медленно провёл вверх — сквозь зубы вырвалось тяжёлое дыхание.

— Ха, блядь…

Его рука, сжимавшая вставший член, тягуче тёрла его, а потом начала тяжело и грубо дёргать — раз, другой.

В его мир, где он всю жизнь безупречно контролировал рассудок, вдруг ворвалось острое возбуждение.

Под закрытыми веками отчётливо прокручивалось её лицо, насквозь пропитанное усталостью, и большие глаза, беззвучно плакавшие, — и это было до крайности возбуждающе. От одной мысли о том, как это лицо будет сминаться и задыхаться под ним, по спине хлестнуло наслаждение.

Его рука, крепко сжимавшая набухший член, становилась всё откровеннее и грубее. Всякий раз, когда большая ладонь со вздутыми жилами тёрлась о плоть, тихую гостиную заполняли влажные звуки.

— Ох, ха-а…

Хотелось сейчас же вдавить эту тонкую шею в пол, изодрать в клочья старую одежду и глубоко всадить в неё свой огромный хуй. Неприкрытая похоть рвалась наружу неудержимо: безжалостно разворотить, искромсать её нежное нутро, без остатка излить свой след на эту белую кожу, заставить её задыхаться только под ним.

Большая рука, обхватившая твёрдый, вздувшийся венами член, двигалась без передышки.

Сдавливая член, туго налившийся от яростного трения, длившегося уже несколько минут, он упорно смаковал само ощущение того, как загоняет себя до предела. Когда он, грубо дёргая ствол, понёсся к пику, от головокружительного ощущения, поднимавшегося по позвоночнику, глаза У Тхэ лениво сощурились.

Послышалось, как от мучительно сцепившегося наслаждения приятно лопнул натянутый рассудок.

— Ох…

Вскоре белая горячая струя толчками выплеснулась и насквозь залила его крепкую кисть и полу халата.

Тяжело дышавший У Тхэ, будто и не было никакого выплеска похоти, медленно открыл глаза. Он вытянул со стола салфетку и равнодушно вытер белёсую сперму с руки — без малейшего сожаления. Вскоре на его лице разлилось спокойствие.

Гостиная, окутанная темнотой.

Бросив скомканную салфетку, У Тхэ снова посмотрел на чёрное как смоль море на холсте и недобро улыбнулся.

— Блядь, а ведь выросла красавицей.

Тихий голос мягко разнёсся по пустой гостиной.

Завтра наконец. Торопиться было незачем. Он будет сжимать ей горло медленно, понемногу.

У Тхэ легко поднял бокал, в котором остался один лёд. Он положил в рот острый осколок льда и мелко раскусывал его, и уголки его губ криво изгибались.

— Всё-таки забавно.

Улыбка, расползавшаяся по аккуратным губам, была бесконечно изящной, но таила недобрую жажду убийства.

* * *

Отталкивая жару, всё лето липко льнувшую к коже, и словно возвещая начало осени, тяжёлые струи дождя без устали хлестали по панорамному окну кабинета директора галереи «Эс-Ю».

Пом У Тхэ равнодушно смотрел на город, лениво промокавший под дождём.

— Господин директор. Вот материалы по победившим на конкурсе работам.

Управляющий Чхве осторожно подошёл и протянул планшет, и взгляд У Тхэ медленно скользнул по экрану.

Шёл первый год с тех пор, как У Тхэ вместо Се Ра обосновался в галерее; Хэ Су отправляла работы на конкурсы, её изводили ростовщики, а она днём и ночью бралась за грязную работу.

Кое-где ходили домыслы, что его вытеснили из борьбы за наследство концерна. Но сам У Тхэ невозмутимо наблюдал за этими слухами со стороны. Ведь там, куда не достают чужие взгляды, лучше всего готовить свою партию.

Дождь шумел стеной.

В тяжело притихшем кабинете громко разносился лишь шум ливня.

У Тхэ одной рукой ослабил аккуратно завязанный галстук, взял планшет и медленно пошёл к дивану посреди кабинета.

Щёлк — щёлк.

Между его длинными прямыми пальцами размеренно открывалась и закрывалась крышка золотой «Зиппо». От этого звука, в ровном ритме рассекавшего воздух, сердце управляющего Чхве сжималось всё сильнее. От холодка, поднимавшегося по спине, он облизнул пересохшие губы, готовясь осторожно ответить.

— Управляющий Чхве?

— Да, господин директор. Сообщение, как вы распорядились, отправлено около десяти ноль-ноль.

— Только Чи Хэ Су?

— Да. Работы, которые Чи Хэ Су отправила на конкурсы других галерей, тоже не получат наград — я связался со всеми галереями. Ни одна её не возьмёт.

— Хорошо.

Управляющий Чхве, безупречно выполнив порученное, лишь тогда облегчённо вздохнул.

— А, и все работы, отправленные в другие галереи, тоже заберите.

— Да. И повод отменить гран-при я хорошо подготовил.

Управляющий Чхве провёл рукой по лбу, протяжно выдохнул и спокойно продолжил:

— Профессор Пак из университета Хангук, который был в жюри, с прошлого месяца находится под следствием по делу о растрате. К выбору работы-победителя это отношения не имеет, но я собираюсь сообщить, что ради справедливости провели полный повторный отбор.

— Неплохо.

Глаза управляющего Чхве, не решавшегося встретиться с ним взглядом, блуждали в воздухе.

Щёлк — щёлк.

Звук, размеренно раздававшийся, будто секундная стрелка, всё сильнее сдавливал горло, и он тревожно перебирал пальцами.

У Тхэ, равнодушно смотревший на управляющего Чхве, сказал низким голосом:

— Уверен, вы всё как следует устроили, чтобы она сама пришла, управляющий Чхве.

— Да… Можете не беспокоиться.

Только тогда У Тхэ слегка улыбнулся, поднял запястье и взглянул на часы.

10:10.

Его прямой палец, размеренно постукивавший по дорогим часам, вдруг замер.

— Примерно час, да?

— Думаю, да. С учётом расстояния…

У Тхэ, с изрядно скучающим видом вертевший «Зиппо» в ладони, медленно поднялся.

В панорамном окне, о которое по-прежнему безжалостно бился ливень, отразилось его прекрасное, будто выточенное лицо. За беспорядочно льющимися холодными каплями резкая линия носа и холодно потяжелевшие светлые глаза с интересом поблёскивали от предвкушения.

Ради одного человека перевернуть весь конкурс — для делового человека довольно неэффективно, но для него это было вроде занятной инвестиции.

Все пути к отступлению отрезаны — значит, теперь для Чи Хэ Су открыта только эта дверь.

Чем выше поднимаешь ожидания, тем сильнее разгоняется падение. При мысли, что он снова найдёт игрушку, которая целых семнадцать лет держалась и не ломалась, от самых пят поднималось острое наслаждение. Теперь он собирался получить её сам — как угодно, любой ценой.

Щёлк — щёлк.

Снова, как обратный отсчёт, холодно разнёсся резкий металлический звук сомкнувшейся «Зиппо». Перед глазами колыхнулись чёрные глаза Хэ Су, которая придёт к нему сама, насквозь промокшая под проливным дождём.

— Через час увидимся.

Настало время наконец поставить точку в долгом ожидании.

С той минуты, как он впервые увидел её в приюте, и до сих пор. У Тхэ болел этой лихорадкой мучительнее, чем кто бы то ни было, но сам не знал, как называется это чувство. Обычного чувства любви, когда о ком-то заботишься и делаешь его счастливым, в его логической схеме не существовало изначально.

Впредь он собирался ещё тщательнее изолировать Чи Хэ Су, переломать ей ноги, сломить всё, что к ней приближается, и её сильную волю — и навсегда привязать её к себе.

Окончательно разрушить жизнь одной женщины и утащить её на дно своего моря, а потом медленно топить — так, чтобы не оборвалось дыхание, чтобы она слепо смотрела только на него. Это была самая жестокая и безусловная на свете чистая любовь, которой не знал лишь он сам.

Зачем же нужно было так долго, всю её жизнь целиком, держать эту женщину в аду?

К несчастью, причины не было.

Пора было вытаскивать сеть. У Тхэ, подгадав ко времени, когда Хэ Су придёт в галерею, аккуратно перевязал галстук и размеренным шагом вышел в вестибюль.