2 - 2
В тот день сквозь шуршащую листву тянуло прохладным осенним ветром.
Карандаш шуршал по бумаге.
Десятилетняя Хэ Су сидела, съёжившись, в углу приютского двора и рисовала в альбоме. Сдвинув брови и сосредоточившись изо всех сил, она как раз слой за слоем прорисовывала листья на раскрытой на коленях странице.
И вдруг послеполуденное солнце, тепло гревшее ей спину, пропало, и на голову ей легла тёмная тень.
— !..
От внезапного холода, от зябкого ощущения, когда волоски на коже встают дыбом, Хэ Су остановила карандаш и медленно подняла голову.
Тем, кто заслонил солнце и накрыл тенью половину альбома, оказался мальчик с ясным, светлым лицом.
— …
Он стоял спиной к свету; сухой ветер взъерошил ему волосы, и на белом лице с прямым носом мелко дрогнули светло-карие глаза.
Мальчик равнодушно наступил на рассыпавшиеся у ног бурые листья, подошёл и посмотрел на Хэ Су сверху вниз.
— Как тебя зовут?
Глаза, смотревшие на неё, сузились и изогнулись в улыбке, но эта улыбка почему-то казалась холодной и пустой, как опустевшее осеннее небо. Спрашивал он не из любопытства — тон был равнодушный и сухой, будто он разглядывал камешек, валяющийся у дороги.
Мальчик неторопливо моргал, ожидая ответа.
— Чи Хэ Су…
Хэ Су буркнула своё имя и опустила голову. Снова зашуршал по бумаге карандаш, и вместе с порывом прохладного осеннего ветра мальчик шагнул ближе.
— Сколько тебе лет?
Макушку жгло от его взгляда, но Хэ Су пририсовала ещё один листок над парусником, который нарисовала вчера вечером.
— Десять…
И тут сверху донёсся короткий насмешливый смешок — будто воздух вышел сквозь зубы.
Мальчик присел, словно хотел посмотреть ей в глаза, — и в тот же миг альбом, лежавший у неё на коленях, оказался у него в руках.
— А?!
Затрещала рвущаяся бумага.
— !..
В одно мгновение рисунок, над которым Хэ Су так старалась, был вырван. Мальчик как ни в чём не бывало смотрел на неё всё с тем же чинным, спокойным лицом и произнёс:
— Отвечать надо, глядя в глаза.
Растерявшись от неожиданности, Хэ Су заморгала дрожащими ресницами и подняла на мальчика глаза.
Стоило ей встретиться взглядом с этим красивым лицом, как по позвоночнику пополз жуткий холодок. От отглаженной рубашки без единой складочки тянуло дорогим ароматом, щекочущим нос, и даже тонкие пальцы, порвавшие альбом, были мягкими и гладкими, без единой мозоли. Он словно принадлежал совсем другому миру — не тому, где она, прячась по углам, рисовала огрызком карандаша, который то и дело приходилось точить.
В светло-карих глазах, в которых отражалась она, не было ни тени вины или смятения. Хэ Су чутьём поняла, что надо бежать, но тело, которое всё сильнее била дрожь, никак не слушалось.
— Ох…
Она растерянно посмотрела на обрывки бумаги у ног, и дыхание перехватило, будто её ударили исподтишка.
Я ведь с таким трудом этот альбом достала…
Пальцы тряслись от подступающей ярости, и она крепко сжала кулаки, но странная, давящая сила, исходившая от мальчика, который был выше её на целую голову, оказалась для десятилетней Хэ Су непосильной.
Всё тело одеревенело, но Хэ Су стиснула зубы и выбрала одно из множества ругательств, которых наслушалась в приюте.
— Сукин сын…
На миг повисла тишина.
Глаза мальчика, смотревшего на неё сверху, сузились, плечи мелко затряслись, и сквозь зубы у него вырвался смешок, который он не смог сдержать.
Сукин ты сын, блядь…
Непроизнесённое ругательство застряло в дрожащем горле. Хотелось сейчас же кинуться на него и вцепиться зубами в эту гладкую руку, но Хэ Су сидела не шелохнувшись и только тяжело дышала.
Мальчик с интересом разглядывал её сверху и мягко улыбался, а сам уже взялся за следующий лист альбома.
— Меня зовут Пом У Тхэ. Мне двенадцать.
— И что с того? Отдай.
Снова затрещала бумага.
Словно жестокий ребёнок, что из чистого любопытства обрывает бабочке крылья. Лист за листом — У Тхэ рвал бумагу, не останавливаясь.
Рисунки, над которыми Хэ Су просиживала ночи напролёт, безжалостно разлетались клочьями из-под его пальцев по земле.
— Сволочь, голодранец…
У Тхэ не останавливался. Руки его были заняты альбомом, но взгляд упорно не отрывался от её глаз.
Слёзы вот-вот готовы были хлынуть, но Хэ Су не заплакала.
Первое правило выживания, которому её научил приют: заплачешь — проиграешь. За слёзы били сильнее, слёзы выдавали слабое место. Хэ Су стиснула зубы, до крови закусила губу и сверлила взглядом эти холодные светло-карие глаза.
— Ещё увидимся, Чи Хэ Су.
— …
Наконец на землю полетела изодранная пружина от альбома, на которой болтались лохмотья бумаги.
— Ты сама придёшь ко мне.
Изорвав в клочья чужую драгоценную вещь, мальчик как ни в чём не бывало довольно улыбнулся и легко развернулся. Его спина, которую слегка трепал осенний ветер, была безупречной и ужасной, будто картина.
Изо всех сил сдерживая слёзы, Хэ Су опустошённо смотрела на разбросанные по земле листы.
В приюте она терпела издевательства и похуже, но всё случилось так нелепо, что обида подступила к самому горлу и всё тело затрясло.
— Ох… ох.
И тут издалека долетел визгливый голос, и Хэ Су принялась яростно тереть рукавом подступающие слёзы.
— Эй, Чи Хэ Су! Что ты там делаешь?!
Заведующая приютом, пыхтя от злости, подошла и грубо схватила Хэ Су за плечо. Сегодня она особенно густо намазалась, и от её одежды разило дешёвыми духами.
— Сколько раз тебе повторять: сегодня приедут важные люди фотографироваться! Опять забилась в угол, как крысёнок, слушаться ни черта не желает. Убогая дрянь!
Ах да, есть же ещё «убогий». Надо было кроме «сукина сына» и «голодранца» обозвать его ещё и убогим ублюдком.
— Ха, вся в земле, как нищенка! Живо внутрь и переоденься!
Хэ Су, будто не в себе, смотрела на втоптанные в землю обрывки бумаги, и заведующая привычно занесла пухлую руку, но, покосившись по сторонам, лишь дёрнула её за поношенную одежду.
— Не заставляй меня ругаться, вали живо внутрь.
Что ж, оно и к лучшему. Раньше всего прочего десятилетняя Хэ Су научилась смирению.
Ежедневная ругань, ожесточённая борьба за выживание, голод, который не утолить, сколько ни ешь. За два года в приюте, где эта адская жизнь не прекращалась ни на день, единственной лазейкой, через которую она могла сбежать от реальности, было рисование.
Хэ Су хотелось стать маленьким парусником и уплыть прочь от этого беспросветного несчастья.
Всякий раз, когда она пряталась в кладовке и рисовала, Хэ Су свободно плыла по бескрайнему морю. Ей хотелось вырваться отсюда, из бурного, опасного водоворота, и добраться до тихого рая. Она лелеяла несбыточную мечту: если стать кораблём, поднять паруса и поймать ветер, то однажды это беспросветное несчастье скроется за горизонтом, а она доплывёт туда, где всё полно счастья.
Она тихо подняла голову: по ярко-синему осеннему небу безмятежно плыли белые облака. Красивый и жестокий мальчик, ворвавшийся в её жизнь под хруст сухой листвы. Казалось, след его карих глаз обратился бурной волной и захлёстывает её с ног до головы, — и горло сдавило.
В маленьких глазах Хэ Су дрожала сдерживаемая влага.
«Ты сама придёшь ко мне».
Голос вязко лип к ушам, словно проклятие, от которого не спастись, и Хэ Су резко замотала головой и вытерла слёзы.
* * *
Был разгар лета, послеполуденный зной, в котором, казалось, плавился и тянулся даже стрекот цикад.
На приютский двор лился такой слепящий свет, что всё вокруг выцветало добела. Четырнадцатилетняя Хэ Су, уже ученица средней школы, одна сидела, сжавшись, в углу двора.
— Сволочи…
Маленькие костлявые руки, дрожа, крепко обхватили перепачканные землёй колени. Хрупкое тело под старой, доставшейся от кого-то школьной формой было усеяно синяками — следами жестоких драк с приютскими детьми, — расплывшимися, как пятна.
Когда Хэ Су было около восьми, отец сунул ей в руку большую розовую сахарную вату у ворот приюта — и больше не вернулся.
«Хэ Су, подожди, пока не загнёшь все десять пальцев, и папа обязательно вернётся. Договорились?»
Каждое утро в приюте, едва проснувшись, Хэ Су загибала по пальцу. Прошло десять дней, потом десять месяцев, и лишь когда она разогнула и загнула все десять пальцев не один десяток раз, до неё наконец дошло.
Он не вернётся никогда, а её бросили в этом ужасном приюте одну.
С того дня Хэ Су научилась лишь одному: даже перед лицом жестокого насилия давать отпор любой ценой, а вместо того чтобы кричать или плакать, стискивать зубы и сдерживать слёзы. Даже если от безжалостных пинков трескались рёбра, нужно было снова вставать и махать кулаками.
Но больнее побоев было мучительное одиночество: в этом адском мире на её стороне не было ни одного человека.
Хэ Су до боли закусила губу, пытаясь загнать обратно подступающие слёзы.
— Толпой на одну, мрази подлые…
Полные горечи слова рассыпались с распухших, разбитых губ. Одна-единственная слезинка, которую она так долго удерживала, всё-таки готова была сорваться на сухую, растрескавшуюся землю, — и в этот самый миг…
Жаркое солнце исчезло, над головой нависла густая тень, и повеяло сладким ароматом.
— …
В тот же миг кошмар того осеннего дня, случившегося четыре года назад, навалился ей на плечи. Дорогой аромат, витавший у самого носа, и мальчик со светло-карими глазами, бесстрастно смотревший на неё сверху вниз. Внезапно всплывшее жуткое воспоминание заставило Хэ Су тряхнуть головой и взять себя в руки.
Того и гляди, снова кто-нибудь пнёт — расслабляться нельзя. Она затаила дыхание и крепко стиснула мелко дрожащие кулаки — и тут слуха коснулся ласковый, мягкий голос.
— Привет. Ты Хэ Су?
Голос был свежий и ясный, как летнее небо. Хэ Су медленно подняла голову: перед ней стояла хорошенькая девочка в белоснежном платье с кружевами, словно принцесса из сказки.
— Меня зовут Чхэ Ён. Хан Чхэ Ён. Рада познакомиться.
— …
— Мне пятнадцать лет, Хэ Су.
Хэ Су, затаив дыхание, не сводила глаз с этого прекрасного лица. Среди запаха травы сияла её свежая улыбка. Беззаботная улыбка, по которой с первого взгляда было ясно, что девочка из другого мира, и аромат — похожий на тот, что исходил от того мальчика. Богатенькая принцесса не стала бы ни с того ни с сего приходить к ней с добротой, и Хэ Су, вся ощетинившись, пристально смотрела на неё.
— Хэ Су, какая же ты хорошенькая. Говорят, ты очень хорошо рисуешь?
— …
— Можно я буду часто к тебе приезжать?
Белая, гладкая рука Чхэ Ён коснулась щеки Хэ Су. Она бережно гладила лицо, перемазанное пылью и слезами, — без малейшего колебания и без тени брезгливости. Так прошла первая встреча с Чхэ Ён, которая с сияющей улыбкой ласково звала её по имени.
— Сильно ушиблась? Давай намажу мазью?
Впервые к ней прикоснулись ласково, впервые ей так тепло улыбнулись — и колючая настороженность понемногу начала таять.
