Контент удален!

Из-под упрямо сжатых губ Юн Гона вырвался ошеломлённый выдох.

Твою мать. Сколько прошло с тех пор, как она загремела в больницу от голодного обморока? И уже хлещет спиртное до полуночи и тащит к дому какого-то дружка? Причём парня! О чём она вообще думает?

Пальцы Юн Гона, стиснувшие сумку Су Хён, побелели и мелко задрожали от бешеного напряжения.

Су Хён украдкой подняла глаза, но наткнувшись на прожигающий насквозь взгляд, тут же испуганно уставилась в землю.

Почему он так страшно смотрит? И всё же, увидев Юн Гона, Су Хён испытала странную смесь страха и трепетной радости.

Возможно, это даже к лучшему.

Если специально договариваться о встрече, чтобы сказать: «Я больше не люблю тебя, давай общаться как раньше», — выйдет неловко и натянуто. А прямо сейчас разговор мог завязаться сам собой, легко и естественно.

Нужно лишь сначала спровадить Чжэ Хёна и И Джуна по домам.

— Бандит Кан, ты мне нравишься! Мужик что надо, без выкрутасов. В следующий раз хён сам проставится! Будете тусоваться с Су Хён — сразу звони мне…

Чжэ Хён полез в карман пиджака в поисках визитки, но Юн Гон решительно перехватил его руку.

— Чжэ Хён, уже поздно. Иди в дом и ложись спать.

— А, ну да, точно-точно. Кто ещё обо мне позаботится, кроме лучшего друга! Пошёл я.

Затолкав Чжэ Хёна за калитку, Юн Гон смерил ледяным взглядом высокого И Джуна, который неловко переминался с ноги на ногу.

— Ты чего стоишь?

— А, да. Уже ухожу.

Я-то уйду… А вот вы чего здесь торчите?

До этого занятый пьяным Чжэ Хёном, И Джун лишь сейчас в полной мере ощутил нависшую фигуру Юн Гона и насторожился.

— Су Хён, я пошёл. Увидимся завтра в университете.

— До завтра. Напиши, как доберёшься.

Здоровый лоб припрётся домой, помоется и спать завалится, с какого перепугу он должен строчить тебе отчёты?

Почтительно поклонившись испепеляющему его взглядом Юн Гону, И Джун зашагал прочь по притихшей сонной улочке.

Когда мужчины, от которых разило спиртным, скрылись с глаз, Су Хён поняла: Юн Гон точно так же выжидал момента, чтобы остаться с ней с глазу на глаз.

Но оказавшись с ним наедине, она совершенно растерялась, не зная, с чего начать. Тем более лицо Юн Гона не сулило ничего, кроме потока безжалостной брани.

Вся её напускная решимость мгновенно улетучилась.

— Я… я как раз собиралась вам написать. Мне нужно было кое-что сказать.

Его брошенные в больнице слова о том, что её звонки осточертели, до сих пор острым кинжалом ранили её трепещущее сердце.

По правде сказать, эта шоковая терапия возымела действие.

С того самого дня Су Хён научилась подавлять в себе желание набрать его номер: она понимала, что чем навязчивее будет лезть к нему, тем большее омерзение вызовет.

— Что ещё за разговор? Что, мне тоже, как этому сопляку, отчитаться перед тобой эсэмэской, когда до дома доберусь?

— При чём тут…

Су Хён в полнейшем замешательстве подняла на него глаза: она никак не могла взять в толк, с чего вдруг он приплёл сюда И Джуна.

— Кажется, я ясно сказал: не трать время на пустых людей и бессмысленные глупости, а сиди и зубри учебники. Или планируешь получить диплом для галочки, а потом бездельничать и спускать родительские миллионы? Заявиться домой посреди ночи, разить алкоголем и распутно вешаться на шею какому-то сопляку — это теперь твоя норма?

Мечтая лишь о том, чтобы растопить лёд между ними, Су Хён старательно подбирала мягкие фразы, но эта обрушившаяся на неё ковровая бомбардировка из ядовитых оскорблений парализовала её. От шока половина его слов даже не укладывалась в голове, и это было для неё спасением.

— И Джун мой сокурсник… А выпила я всего два бокала после занятий… И стало слишком поздно…

Вопреки желанию дать отпор, с губ срывался лишь жалкий лепет. Хоть Юн Гон и сгустил краски до абсурда, суть его слов формально была правдой.

Но с другой стороны, это было верхом несправедливости! Даже если всё так — разве она совершила преступление?

Для Су Хён И Джун был прекрасным, надёжным другом, и время в его компании вовсе не было пустым! И уж точно она не вела себя распутно. Напротив, её вечно упрекали в том, что она зануда и совершенно не умеет отрываться.

Она прилежно училась, держала высокий балл, собирала информацию о компаниях, где хотела бы работать, и постоянно следила за новостями отрасли.

Он что, видел мою зачётку? С чего он взял, будто я собираюсь сидеть на шее у родителей и транжирить их деньги?

От обиды у неё опустились руки, но желание помириться всё ещё перевешивало разочарование.

В конце концов, кашу заварила она сама. Как сказал И Джун, любить Юн Гона было её личным эгоистичным решением, а значит, и разбираться с последствиями предстояло ей одной.

Ей хотелось поступить по-взрослому: спокойно забрать своё признание назад и обозначить границы на будущее.

Сказать, что хотя она и влюблена в друга своего брата, эти чувства останутся её личной заботой, а между ними всё должно вернуться на круги своя.

Но к горлу подкатил ком невыносимой горечи: насколько больно и унизительно было собственными руками растаптывать свою искренность.

— Я… я больше не люблю вас, оппа. Так что забудьте всё, что я тогда наговорила. И простите, что надоедала своими звонками.

Ей следовало твёрдо пообещать, что это больше никогда не повторится, но духу не хватило. Сможет ли она вычеркнуть Юн Гона из своего сердца раз и навсегда?

Неужели… даже сообщения под запретом? Дозвониться до него и раньше было подвигом, но короткая строчка на экране не отнимет много времени и не помешает его работе. Если занят — прочитает потом и ответит, когда освободится.

Да и ответ не нужен, чёрт с ним. Лишь бы он не запрещал ей писать.

«А девчонка-то с аппетитом уплетает! Так сильно хотелось? Сказала бы заранее, я бы знал. Если захочешь что-то купить, куда-то сходить или съесть вкусненького — пиши мне в любое время. Ответить сразу не обещаю, но потом всё прочитаю и выберу время».

Но как же ей было обидно!

Ведь раньше он сам велел писать ему в любую секунду! За что он так с ней? Неужели из-за того, что сестрёнка лучшего друга призналась в любви, нужно в один миг превращаться в озлобленного тирана?

Как можно быть настолько бессердечным? Их семьи связывали столь крепкие, почти родственные узы!

Они не просто дружили домами — летали вместе за границу, а матери были ближе родных сестёр.

Доходило до того, что тётя Тан Хи в шутку сокрушалась: родись у неё дочь, она бы непременно сосватала её за Чжэ Хёна, породнившись дважды.

На унаследованное от своей семьи состояние Тан Хи основала благотворительный образовательный фонд, а Ын Сон много лет бессменно возглавляла попечительский комитет, обладая решающим голосом при отборе стипендиатов.

Их связывала дружба и личная, и деловая. И если бы где-то пошла трещина — по крупицам выстроенный хрупкий мирок мог разлететься в прах.

При таких обстоятельствах Юн Гон просто не должен был проявлять к ней такую жестокость.

— Но я не понимаю… Почему вы вдруг стали вести себя как чужой? Если собирались так поступить — лучше бы вообще никогда не были со мной добры! Вы же сами говорили, что звонок принять не всегда сможете, но просили сразу писать, как только вспомню о вас! Почему вы так злы? Я настолько вам ненавистна? Настолько осточертела, что видеть меня не можете? Раз я младше — можно вытирать об меня ноги? Раз я призналась в любви — можно меня ни во что не ставить?!

Глядя на невозмутимого Юн Гона, столь разительно отличавшегося от неё, задыхающейся от ярости, Су Хён к собственному удивлению даже не заплакала. Она ясно осознала: того нежного, заботливого друга брата, который бросался утешать её слёзы, больше не существует.

— Разве безответно любить вас — это преступление? За это полагается смертная казнь?!

Не понимая истинной причины этой перемены, она металась в догадках, но отчётливо понимала: вернуть всё в точку до признания уже невозможно. И разбитую первую любовь пора окончательно отпустить.

И всё же по глупой детской привычке Су Хён вцепилась пальцами в рукав Юн Гона — уверенная, что уж теперь-то он не сможет оттолкнуть её.

— Да. Ты мне до дрожи омерзительна.

И в то же мгновение её последняя надежда разбилась вдребезги.