Совершеннолетие?
— Это галлюцинация?
Мало было попытки утопить его — теперь ему подсовывают видения. Начали с малого, а теперь размахнулись по-крупному…
Лойд вздрогнул и тихо, сквозь зубы, выругался. Потому что увидел собственное отражение в металлическом украшении — случайный блик на полированной бронзе.
— Глаза…
С тех самых пор, как Ария упомянула цвет его глаз, всякий раз, глядя в зеркало, он первым делом по привычке проверял их. Машинально, точно сверялся с компасом.
Не блёклый серебристо-серый, как у покойного Великого Герцога Валентайна, но и не такой чёрный, как прежде, в детстве, — скорее, тёмно-серый оттенок, точно грозовое небо перед бурей.
Таков был нынешний цвет глаз Лойда.
Но сейчас…
«…Они снова стали чёрными».
И не только это.
Пока Ария взрослела, сам Лойд тоже вырос — раздался в плечах, заматерел.
Линия подбородка сделалась жёстче, чеканнее; шея и костяк — массивнее, тяжелее; а уровень глаз оказался куда выше, чем ему помнилось. Он заметно возмужал — возмужал так, как и должно было случиться с годами.
От этого ему стало не по себе — точно он заглянул в чужое зеркало и увидел там незнакомца.
— Довольно подробная галлюцинация.
— Галлюцинация?
Тогда Ария спросила. Или, вернее, нечто в её облике, утверждающее, будто сегодня — её церемония совершеннолетия, спросило.
— Иди сюда, всё криво.
Без колебаний приблизившись, она протянула руку и поправила Лойду галстук — легко, привычно, точно делала это сотни раз.
Лойд не мог заставить себя оттолкнуть её ладонь. Если бы перед ним было нечто иное, замаскированное под Арию, он бы тотчас распознал подмену — по фальшивому жесту, по неверной интонации, по чужому запаху.
Но это была просто Ария. Внешность, голос, атмосфера, аромат, сама энергия, исходившая от неё, — всё было подлинным.
Казалось, именно такой она и стала бы, повзрослев с годами, — если бы дожила.
— Кто ты?
— …Прости?
Сам того не сознавая, он нахмурился, столкнувшись с галлюцинацией, до отвращения близкой к реальности, и спросил напрямик.
Тогда Ария мягко сощурилась и без тени колебаний ответила:
— Твой крольчонок.
Она ярко улыбнулась и, взяв руку Лойда, поднесла её к губам, целуя поверх белой перчатки. След розовой помады отпечатался на тыльной стороне его ладони — точно печать, точно клеймо.
Лойд на мгновение утратил дар речи и уставился на свою руку. След её губ был отчётливым, влажным, настоящим.
— У тебя уши покраснели.
— …
— Твоя реакция сегодня такая милая.
Ария, тихо рассмеявшись, схватила его за руку и вывела в центр банкетного зала.
И затанцевала — тот самый танец, что выучила совсем недавно. Но сейчас она вела его с такой лёгкостью, будто танцевала с ним бессчётное количество раз, безошибочно попадая в его темп, угадывая каждое движение.
«Если это церемония совершеннолетия Арии… значит, шесть лет спустя».
Он боялся каждого мгновения.
Как он видел в своём кошмаре, однажды Божья злоба выйдет из-под контроля и поглотит Великое Герцогство целиком. Ария, что периодически очищает эту злобу — ради Лойда, ради Тристана, — однажды может достичь собственного предела.
Не может быть, чтобы очищение не ложилось бременем на её тело. Не может быть, чтобы она расплачивалась за их спасение собственной кровью, собственным дыханием.
Она и без того была хрупка. Неужели он потеряет её навсегда из-за своей жажды жить?
— Ария…
Лойд тихо прошептал и сжал её пальцы.
Слова Винсента о том, что они были ядом друг для друга, всё ещё жгли его сердце — точно незаживающая рана.
Поэтому сейчас, этот самый миг, был подобен чуду. Тот факт, что он не оказался заражён злобой до конца, и что они оба благополучно достигли совершеннолетия, стояли здесь, в этом зале, живые.
Даже если это всего лишь галлюцинация.
— Раз я пережил свою церемонию совершеннолетия, я смог увидеть и твою?
— Именно.
Ария склонила голову набок, будто не понимая, о чём толкует Лойд. Лойд горько усмехнулся — краем рта, почти незаметно.
— Если я сейчас одержим Божьими чувствами…
И в то же время он был уверен.
— Тогда это чувство — надежда.
Та самая мимолётная, эфемерная, почти призрачная надежда, что он лелеял в самой глубине души.
Луч света, который он сумел объять лишь потому, что Ария пришла к нему — сквозь тьму, сквозь холод, сквозь отчаяние.
Разница между надеждой и отчаянием заставляла его тревожиться и страдать ещё острее, ещё мучительнее.
— Будущее, что показывает надежда…
Лойд обхватил ладонями её щёки. И нежно провёл большим пальцем по скуле — утверждая её присутствие, её тепло, её реальность.
— Щекотно.
Ария взмахнула ресницами. Лойд запечатлел в памяти её глаза — точно драгоценные камни, точно две звезды, упавшие с неба.
— Ты больна или ранена?
— О чём ты? Мы же виделись вчера.
— Я рад, что ты выглядишь здоровой.
— Это не совсем то, что я хочу слышать на собственной церемонии совершеннолетия…
Ария пробормотала с надутым видом — точь-в-точь как в детстве. Лойд посмотрел на неё сверху вниз и ответил, почти не задумываясь.
В конце концов, это всего лишь галлюцинация.
— Просто ты такая сияющая…
Этот миг, бывший не более чем призраком надежды, был столь ослепителен, что его не уместить в скупые слова восхищения.
Он не думал, что какая-либо риторика способна описать Арию, благополучно повзрослевшую, живую, стоящую перед ним.
Тогда Ария — чьи глаза заметались, а лицо залилось густым румянцем — крепко зажмурилась. Её лицо медленно, неумолимо приблизилось.
Настолько, что он чувствовал её тёплое, чуть сладкое дыхание на своих губах.
Вздрогнув, Лойд рефлекторно прикрыл рот ладонью и отступил на шаг.
— Почему…?
Ария приподняла сомкнутые веки — растерянно, почти обиженно.
— Это… я никогда о таком не думал.
— …Ты никогда об этом не думал?
Она выглядела уязвлённой. И пусть это была всего лишь галлюцинация — в груди у него предательски защемило.
— Лойд, с сегодняшнего дня я взрослая.
Лойд отвёл взгляд и промолчал.
Ария была его спасением. Его счастьем. Его надеждой. Его чудом. Его сладким, невозможным сном. Она никогда не была объектом вожделения — она была чем-то неизмеримо большим.
Никогда…
И лишь спустя долгую, вязкую паузу, облизав пересохшие губы, он выдавил:
— …Этого не случится.
— Лойд!
И в этот самый миг —
Внезапно перед глазами вспыхнул ослепительный белый свет, и откуда-то вынырнула рука — маленькая, тонкая, знакомая, — схватившая его за щёку.
Вздрогнув, он распахнул глаза. В одно мгновение галлюцинация разбилась вдребезги, и вода со всех сторон хлынула обратно — ледяная, безжалостная, настоящая.
— Лойд, ты в порядке?
Ария, не умевшая плавать, без колебаний бросилась в воду и оказалась прямо перед ним.
Это была настоящая Ария.
— Как…
Нет, сейчас это не имело значения. Он быстро оценил ситуацию и обхватил её за талию — крепко, надёжно.
До сих пор это не казалось ему отчаянно опасным положением, но теперь он думал лишь о том, как можно скорее выбраться отсюда. Вытащить её.
Он не собирался подвергать Арию опасности. Ни за что.
«О, проклятье».
Но свет, тянувший его за лодыжки, вцепился, точно пиявка, и не желал отпускать — держал мёртвой хваткой.
— Поднимайся первой. Я вскоре последую.
Лойд быстро закончил оценивать обстановку и отпустил спину Арии. Сейчас он был для неё лишь обузой — якорем, тянущим на дно.
— Нет.
Но Ария оборвала его — резко, не допуская возражений, — и взглянула на его лодыжку. Сгусток света мерцал и подрагивал, по мере того как её рука приближалась.
Словно приветствуя её ладонь.
Словно ждал этого очень, очень долго.
Лойд невольно схватил её за запястье — за ту руку, что тянулась к зловеще мерцающему свету.
— Это часть, но это Божье чувство. Оно опасно.
— Думаю, всё в порядке.
Ария произнесла это с уверенностью — спокойной, почти безмятежной.
Потому что от этой энергии исходило не столько таинственное или пугающее, сколько почему-то щемяще ностальгическое ощущение. И оно было прекрасно — ведь это была часть Бога.
Лойд не отпускал эту пиявкоподобную сущность — будь то Божьи чувства или что-то иное, — опасаясь, что она перекинется на Арию, вцепится в неё, высосет до дна.
— Доверься мне.
Её следующие слова заставили его ослабить хватку. Пальцы разжались против воли.
Ария без колебаний протянула руку.
И наконец коснулась его.
— …А?
Ария заморгала.
Только что она была под водой — холодной, давящей, тёмной, — но прямо перед ней раскинулся широкий зелёный луг, залитый солнцем.
— Что?
Лойд?
Ария растерянно помахала рукой, озирая пышный, дышащий жизнью пейзаж.
Прохладный бриз коснулся лица, принося с собой густой, медовый аромат трав. Всё это было настолько реальным, настолько осязаемым, что она засомневалась: уж не приснилось ли ей, как она бросилась следом за Лойдом в ледяную воду?
— Кажется, я всё ещё слышу. Пение в моих ушах.
Ария удивлённо огляделась.
Это определённо был поющий голос Сирены. Не просто искусная имитация, а самый настоящий голос Сирены, обладающий магической силой, проникающий под кожу, в самую душу.
«Глубокий и элегантный баритон».
— О, чарующая ночь.
— Божественный восторг.
— О, сладостное воспоминание,
— Безумное упоение, дивный сон!
«Здесь есть ещё одна Сирена?»
Так, значит, это место и есть истинная Антлатида, та, где Сирены скрываются от глаз людских, от охотников, от жадных правителей?
Она пошла на звук. С надеждой: робкой, трепещущей, почти забытой.
— О, сладостное воспоминание.
Ария обнаружила мужчину, стоящего на утёсе, утопающем в цветах, лицом к бескрайнему морю.
— О, сладостное воспоминание.
Ария спросила у мужчины, что напевал, повторяя одну и ту же фразу, точно молитву:
— Что это за песнь?
Тогда он прервал пение, оглянулся на неё через плечо и ответил с мягкой, чуть печальной улыбкой:
— Песнь, что зовёт тебя.
— Вы…
Он был потомком королевской семьи Антлатиды, тем самым, кого она уже видела в своих снах.
Мальчик, что когда-то был ребёнком, а теперь выглядел почти средних лет, но оставался, несомненно, тем же самым человеком.
— Предок… Сирен?
— Сирена, да. Какое-то время меня называли этим именем.
Принц слегка усмехнулся — виновато, почти смущённо.
— Я — память того, о ком ты говоришь.
— Память?
— Да, я всего лишь память. Меня не существует.
— Это не Антлатида.
Плечи Арии, расправленные было неоправданной надеждой, поникли.
Если кто-то, давно умерший и похороненный, стоит перед ней, значит, это сон. Или фантазия. Или морок.
«Ну да, конечно».
Если подумать — какой смысл Сиренам прокладывать потайной ход в своё убежище где-то возле Императорского дворца, под самым носом у врагов?
Тогда Принц заговорил, так, будто прочёл её мысли, будто слышал каждое слово, звучавшее в её голове.
— Я — память того, кто был «первой Сиреной», вместившей «Божью Надежду».
— …Первой.
— Ты — последняя оставшаяся Сирена.
— Последняя?
Глаза Арии, потрясённой до самой глубины души, беспомощно дрогнули.
С того самого мига, как она обнаружила обломки Антлатиды через жемчужину-раковину, в ней теплилась смутная, едва живая надежда, что Сирены, быть может, до сих пор живут где-то в укрытии…
— Потому что ты последняя, время повернуло вспять в тот самый миг, когда ты умерла.
Добавил он — тихо, почти шёпотом. То было последнее устроение Бога.