Онлайн чтение книги Холм Овец Hill of Sheep
1 - 44

Ги Хон Чо с рождения любил всё прекрасное. Возможно, это было неизбежно. Таким было лицо матери, воспитавшей его; таким был быт, который его утонченная мать создала вокруг него; таким было и его собственное отражение в зеркале с того возраста, когда он начал осознавать себя. Ги Хон Чо с рождения любил прекрасное, и сам был прекрасен. Вполне логично, что его интерес распространялся и на другие вещи, обладающие красотой. Цветы, женщины, золото. То, что обычные люди считали красивым и ценным, его не интересовало. Всё это было слишком банально. Его влекло к красоте иного рода. Он был влюблен в светотень, насыщенность, цвет и фактуру, в форму и линию, в композицию и перспективу на холсте. При этом рисовать он не любил, и в этом тоже проявлялась грань его высокомерия. Он не позиционировал себя как объект оценки, а только как того, кто наслаждается красотой, созерцает её и оценивает. И это был не холодный расчет разума, а инстинкт. Инстинкт существа, взирающего на мир свысока. Ги Хон Чо жил с этим эгоцентричным, но лишенным злобы отношением, и все это принимали, даже считая чем-то естественным. Ведь учитывая то, чем обладал Ги Хон Чо — внешность, вкус, происхождение — его эгоизм казался вполне обоснованным. Его никто не ненавидел. Порой он был дьявольски обаятелен, порой — удивительно весел и легок, так что многие его искренне любили. Казалось, даже Бог благоволил ему: почти всё, чего желал Ги Хон Чо в своем мире, исполнялось. Его мир был безупречен, даже хаос в нем сиял упорядоченным светом. Это был ухоженный сад, где взгляд, куда ни кинь, не мог заскучать. Так было до сих пор. Уезд Чхонджин, если смотреть на него с этой точки зрения, стал для Ги Хон Чо настоящим испытанием на прочность. Чхонджин настолько не соответствовал его эстетическим чувствам, что возникало подозрение: а не хотел ли старик Ги не столько его оседлости, сколько мучений, не наказание ли это? Хотя по сравнению с мегаполисами, где он жил раньше, население здесь было мизерным, так называемый «центр» казался до крайности суетливым. В радиусе четырех-пяти кварталов от администрации вместо приличных кафе ютились дешевые чайные, фотоателье с безвкусными семейными портретами на витринах, салоны проката комиксов, где даже зимой пахло потом от толпы детей, супермаркеты, бильярдные. В базарные дни торговцы раскладывали свой товар прямо на земле: детские игрушки, одежду, обувь, овощи — всё в кучу. Никакого порядка. На улицах, в лавках и во всем, что их наполняло, не было ни гармонии, ни правил. Когда Хон Чо видел облупившуюся краску на дверях или наспех начерканное красным баллончиком на стене слово «SEX», его подташнивало. Ничто здесь не было красивым. Абсолютно ничто.

***

— Вы, Хон Чо, точно такой, как о вас говорят.

Женщина с вишневой помадой на губах растянула рот в улыбке. Он перестал механически резать мясо и встретился с ней взглядом. Под его взором щеки женщины залились румянцем. «Ей не идет этот цвет», — подумал он и спросил:

— Любопытно, что же именно вы обо мне слышали?

Стоило ему слегка приподнять уголки губ, как лицо женщины вспыхнуло еще ярче. Она, до этого державшаяся так уверенно, вдруг смутилась.

— Что вы очень… красивы. Человек, который нас познакомил, так и сказал. Пропустил и имя, и возраст, просто заявил: «Он очень красив, обязательно встреться».

— Надеюсь, вы не разочарованы.

— Какое там разочарование. В жизни вы даже… лучше.

Она бросила на него многозначительный взгляд.

— И вкус у вас отменный. Этот костюм вам очень идет.

Говоря это, она жадно, словно дегустируя, скользила взглядом по его широким плечам, по мужественной шее, по натянутой на груди ткани рубашки. Хон Чо смотрел на неё с безразличием. Кажется, вторая или третья дочь заместителя министра иностранных дел? Ради одной встречи с ним она проделала путь в пять часов от Сеула до города, ближайшего к уезду Чхонджин. Старик Ги уверял, что она достаточно хороша собой, чтобы понравиться даже придирчивому Хон Чо, но тот не чувствовал ровным счетом ничего. Он признавал, что она не уродлива. Одета опрятно, манеры сдержанные. Учитывая, какой путь она проделала, по-человечески стоило бы проявить хоть какой-то интерес, но внутри у Хон Чо было пусто. Честно говоря, ему было скучно. Единственное, что удерживало его на месте и не давало уйти сразу, как ему хотелось, — это странное чувство долга: всё-таки это Корея, нужно соблюдать хотя бы минимум приличий.

— Хон Чо, а сколько детей вы планируете?

Этот внезапный вопрос прервал монотонный бег его скучающих мыслей.

— Я бы хотела, чтобы первым был сын. Хоть времена и изменились, старшее поколение всё же предпочитает первенцев-мальчиков. А потом неважно, но дочку одну очень хочется. А вы?

— …

— Если дети пойдут в вас, за их внешность можно не волноваться, правда?

Она тихонько рассмеялась, прикрыв рот рукой.

— Папа говорил, что ваш отец уже в возрасте и очень хочет поскорее понянчить внуков от младшего сына…

Взгляд, которым она искоса окинула Хон Чо, был липким. Она немного пожевала свои вишневые губы, выдержала паузу и вкрадчиво добавила:

— …Отсюда до Сеула пять с половиной часов езды.

— И что?

— …Я бы хотела сегодня переночевать где-нибудь поблизости.

На лице женщины, которое еще недавно краснело от комплиментов его внешности, больше не было ни капли стеснения. Только неприкрытое, наглое желание.

— Вы мне нравитесь, Хон Чо.

— …

— Поэтому… я хочу провести сегодняшний вечер с вами.

Она встретилась с ним взглядом и тут же, словно устыдившись, опустила голову. От этого двуличия Хон Чо замутило. Оставим в стороне её самонадеянность, с которой она уже считала его своим. Была другая проблема. Сможет ли он поцеловать эти губы? От одной мысли о том, чтобы коснуться своим ртом этих вишневых губ, только что жевавших стейк, к горлу подкатывала тошнота. Он не мог даже представить, как касается её, пачкает её тело своим, проводит с ней ночь в одной постели. Его передернуло, словно по коже поползли насекомые. Дело было не только в этой конкретной женщине. Хон Чо редко испытывал сексуальное влечение. «Редко» не означало проблем с физиологией. Каждое утро у него была эрекция, и когда приходило время сбросить напряжение, тело само реагировало. Он решал этот вопрос чисто и гигиенично — в душе. Искусство неразрывно связано с сексом. Эрос всегда был спутником человечества, важной темой в философии, религии и живописи. Поэтому он не отрицал сексуального влечения как такового. Это примитивная человеческая потребность, породившая множество шедевров, и он в какой-то мере признавал её право на существование. Хотя сам подобного не испытывал. Но вот человеческую привычку связывать любовь и секс он понять не мог. Тезис «заниматься сексом, потому что любишь» вызывал у него вопросы и казался абсурдом. Любовь в его понимании — это чувство, рождающееся от созерцания чего-то упорядоченного и прекрасного. А секс неизбежно сопряжен с грязью и необходимостью последующего очищения. Как можно хотеть осквернить то, что прекрасно и упорядочено? Поэтому слова женщины звучали лицемерно. Провести ночь вместе, потому что он ей нравится? Разве это причина? Пока Хон Чо размышлял, глядя на неё, женщина не выдержала его молчания и поторопила:

— Что вы об этом думаете?

Она была очень самоуверенна. Хон Чо догадывался, что она выросла в похожей среде: влиятельный отец, жизнь без нужды, всё желаемое само плывет в руки… Сейчас она напоминала жадного ребенка, который хочет заполучить понравившуюся игрушку — в данном случае, его член. Взгляд, которым она оглаживала его кадык, был откровенно соблазняющим. В нем читалась уверенность: «Я любого заставлю потерять голову».

— Ну как вам сказать…

Но она упустила одну деталь. Большинство людей судили о Ги Хон Чо по его внешности, образованию и статусу. Ошибочно полагая, что он наделен благородной добротой и безупречными манерами.

— У меня слабый желудок.

Лицо женщины вытянулось в непонимании.

— Чтобы спать, нужно, чтобы стоял.

Он говорил искренне. Должно возбуждать, должно тянуть, чтобы хоть что-то делать. Из уст, привыкших говорить лишь об изысканном, слова полились тихо и элегантно:

— А тыкать членом в дырку женщины, на которую даже не стоит, только ради того, чтобы кончить… боюсь, меня стошнит.

— …

Хон Чо наблюдал, как на багровеющем лице женщины проступает ярость, и спокойно вытер рот салфеткой. Легко отодвинув стул, он встал, застегнул пуговицу однобортного пиджака и продолжил:

— Смотреть на вас дальше мне противно, так что прошу меня извинить.

Он развернулся и своими длинными ногами быстро покинул отдельный кабинет ресторана. Из-за закрытой двери донеслись истеричные вопли женщины. «И всё-таки, — усмехнулся он про себя, — то, что лишено красоты, даже в гневе выглядит уродливо».