Онлайн чтение книги Холм Овец Hill of Sheep
1 - 66

«Ё Хи, перезвони мне по этому номеру. 223 - 4X3X»

Сверившись с номером, записанным в конце письма, Ё Хи поочередно прокрутила круглый диск таксофона. После нескольких гудков «ту-у» раздался щелчок, и на том конце ответили.

— А... алло? ...А, эм, я... это... Хам Гён Хе-сси здесь? Я Хам... Ё... Хи... Мне сказали, что можно позвонить сюда...

Боясь, что трубку повесят, Ё Хи нарочито четко произнесла свое имя по слогам.

— Минуточку, — ответил голос, и послышалось, как зовут кого-то в стороне. Вскоре раздалось тяжелое дыхание человека, который бежал к телефону, и, наконец, долгожданный голос:

— Ха... ха... Алло? Ё Хи?

— Онни? Гён Хе-онни?

— Да, это я.

Услышав голос сестры, Ё Хи чуть не запрыгала от радости в тесной телефонной будке.

— Онни! Сколько лет, сколько зим...

— И правда. Все время только письмами обмениваемся, уже и не помню, когда в последний раз твой голос слышала.

У Ё Хи на глаза навернулись слезы.

Двоюродная сестра Хам Гён Хе, жившая в Сеуле, значила для Ё Хи очень много. Она была единственным родственником, кто утешал её, вечно затюканную успешной родней, и единственной, кто не ругал её за робость, которую остальные называли «раздражающей».

В детстве они виделись на каникулах, но когда подросли, даже это стало сложно. Одна была школьницей в форме, другая жила своей жизнью, да и расстояние от Сеула до Чхонджина было немалым. Но главное — её кузина была очень занята. Письма, которыми они обменивались пару раз в месяц, стали для Ё Хи единственной ниточкой, связывающей её с сестрой.

— Кстати, онни, ты где? Неужели... ты сейчас там работаешь?

— Да, не пугайся. На самом деле я...

Услышав новость, Ё Хи перехватила трубку поудобнее. В голосе сестры звучало нескрываемое волнение.

— О, онни! Т-тогда это правда, по-настоящему?.. Онни-и!

От удивления она не могла связать двух слов и только звала сестру, отчего Гён Хе на том конце провода расхохоталась. Ё Хи перевела дух и осторожно спросила:

— Онни, тогда ты, случайно... видела Гым Ми?

— Конечно, глупышка! Думаешь, только видела? Мы даже ели вместе!

— Ох... — вырвался у Ё Хи восхищенный стон.

— Послушать тебя, так ты больше рада тому, что я попала именно туда, чем тому, что я вообще нашла работу?

— Нет же... я рада и тому, и другому... Поздравляю! Я знала, что у тебя все получится... Хнык...

— Ну, это только начало. В любом случае спасибо, Ё Хи. Из всей семьи только ты меня и поздравила.

— Попробуй сказать дяде... Он ведь все равно должен обрадоваться, что ты осуществила свою мечту.

— Ха, как же.

В голосе сестры прозвучала горькая ирония.

Отец Гён Хе, дядя Ё Хи, владел в Сеуле довольно крупной школой каллиграфии. Он гордился собой как мастером кисти и был человеком настолько старомодным и чопорным, что мечта дочери казалась ему чуть ли не преступлением. После множества скандалов он в конце концов отрекся от единственной дочери.

— Пока я не брошу это дело, отец меня знать не хочет. А я бросать не собираюсь. Так что? Значит, отношениям конец.

— Онни...

— Я не жалею, Ё Хи. Моя мечта для меня важнее. Жизнь одна, и если я сама о ней не позабочусь, кто мне её на блюдечке принесет? Мне нравится так, как есть. Этого достаточно.

Ее твердый, уверенный голос звучал в трубке так легко и свободно.

Ё Хи и завидовала Гён Хе, и восхищалась ею.

Она невольно сравнила сестру с собой — той, кто даже не смеет сказать семье: «Я хорошо шью, и мне это нравится», когда они спрашивают, на что она вообще годна. С губ сорвался тяжелый вздох:

— Завидую тебе, онни...

— Чему завидовать? Ё Хи, ты же красавица. Даже в Сеуле таких, как ты, не сыскать. Те, кто тонну штукатурки на лицо накладывают, и то тебе в подметки не годятся. Ты что, не знаешь?

— Пф-ф, скажешь тоже.

Хоть она и понимала, что это просто лесть, Ё Хи смущенно потерла щеку.

— Кстати, как там у тебя на личном фронте? Парня, кажется, Чжэ Ман звали?

— А, это... мы расстались.

— Что? Когда? Почему ты не сказала?

— Хотела рассказать, когда услышу твой голос... Но знаешь, онни... у меня... появился человек, который мне нравится.

— Боже мой! А ты, оказывается, та еще лисичка, а? Кто он? Опять разносчик газет? Или на этот раз молока?

Сказав это, Гён Хе хихикнула.

И тут Ё Хи поняла, что не знает, кем работает Ги Хон Чо. Судя по его одежде, машине и дому, он был весьма состоятелен, но чем именно он зарабатывал на жизнь, она не ведала.

Иногда он куда-то уезжал, бывал в Сеуле — значит, дела у него были. Но в последнее время он почти не отлучался и проводил все время с ней.

«Может, он работает, пока я в ателье?»

Подумав, Ё Хи ответила честно:

— Не знаю. Не похоже, чтобы он особо работал.

— Ты серьезно?..

Голос на том конце провода стал серьезным.

— Ё Хи, с мужчинами надо быть осторожнее, понимаешь?

— Знаю, я тоже...

— Ничего ты не знаешь, дурочка. Слушай: в мужчине важны три вещи, все на одну букву. Деньги, Член, Лицо*. (*в оригинале игра слов, возможно, сленг или просто перечисление, адаптировано по смыслу: Money, Dick, Face)

— ...

— К сожалению, мужчин, у которых есть все три, не бывает, так что на это даже не рассчитывай. Если рожей не вышел — может компенсировать членом. Если и страшный, и член маленький — тогда деньгами. Но если и денег нет — тогда он вообще ни на что не годен, поняла?

Ё Хи задумалась о Хон Чо. Он был невыразимо красив, и то самое... было пугающе большим и красивым. Если верить сестре, что всех трех качеств не бывает, значит, Хон Чо беден?

— Ты ведь не даешь ему денег, Ё Хи?

— О чем ты... ничего такого, он сам все покупает...

— Он не преступник какой-нибудь? Почему он там живет? Твой район — идеальное место, чтобы прятаться всяким негодяям.

— Да нет же.

— Я правда за тебя волнуюсь. Жили бы мы ближе, я бы присмотрела... Хам Нан Хи и Хам Чон Хо все такие же занозы? ...Прости, что я, как старшая сестра, не могу о тебе позаботиться.

Щелк. Раздался сигнал, что время истекает, и Ё Хи поспешно засунула в щель еще несколько монеток по 10 вон.

— Ты что, звонишь из автомата в такое время? Эх... Хотя чего ожидать, если даже в собственном доме к тебе относятся как к чужой. Им же противно, что ты со мной общаешься?

— Нет, не то чтобы...! Просто если звонить из дома по межгороду, счет придет большой, будут ругаться...

Они обе знали правду, но Ё Хи выдумала оправдание. Она не хотела расстраивать Гён Хе, которую и так выгнали из семьи.

— В любом случае, пиши чаще. И я по понедельникам, средам и пятницам здесь на репетициях, так что звони сюда. В пансионе телефона нет.

— Хорошо, онни. Береги себя, я еще позвоню! И напишу!

Она уже собиралась повесить трубку после прощания, как Гён Хе торопливо выкрикнула её имя:

— И помни: всегда будь уверенной в себе! Ты должна сама брать свое. Если считаешь, что это твое — хватай и не отпускай. Неважно, какими способами.

— ...

«Если Ги Хон Чо — мой...»

Она попыталась представить это, но не была уверена, хватит ли у неё сил удержать его. Пробормотав что-то неопределенное, она повесила трубку.

***

— ...Ха, хм... А, ах! Ах!

Стон, полный наслаждения, эхом отразился от кафельных стен ванной. Дрожащее женское тело пустило рябь по воде.

Хон Чо крепко обнял со спины женщину, которая билась в оргазме. Его рука, ласкавшая её между ног, поднялась, чтобы погладить бедро и грудь, отчего горячая вода в ванне, где они сидели вдвоем, выплеснулась через край.

— Ты стала такой чувствительной.

Его низкий голос прошептал ей на ухо, и он поцеловал её в висок. Словно это было продолжением ласки, тело Ё Хи, расслабленное после пика, снова легонько вздрогнуло.

Как он и сказал, с каждым разом она становилась все чувствительнее к удовольствию. Иногда она кончала от одних только ласк, еще до того, как он входил в неё. А бывало, что во время акта она испытывала оргазм столько раз, что ему приходилось стискивать зубы, чтобы не кончить раньше времени.

— Твое тело всегда было таким развратным, Ё Хи?

«А я и не знал», — прошептал он, и она в ответ лишь тихонько, мило захныкала. Хм-м.

Он сглотнул. Чувствительной стала не только Хам Ё Хи — он и сам едва держался. «Хватит развлекать только руки, пусти и меня внутрь», — его член, который все это время был в режиме ожидания в горячей воде, казалось, вот-вот взорвется.

«Она немного расслабилась, можно попробовать медленно войти», — подумал он, но тут раздался её влажный голос:

— Хон Чо-сси... можно вас кое о чем спросить?

Заминка. Его рука, которая уже собиралась приподнять её мягкое тело и насадить на себя, опустилась обратно.

«Поговорим потом, сейчас мне нужно войти», — хотел сказать он, но любопытство взяло верх. Если подумать, она почти никогда ничего у него не спрашивала, даже проводя с ним столько времени.

Он обнял её за тонкую талию и прижал спиной к своей груди.

— Можешь спросить даже о нескольких вещах.

Получив разрешение, она прочистила горло: Кхм-кхм. Глядя на её уши, покрасневшие от горячей воды, у него потекли слюнки. Не удержавшись, он легонько прикусил мочку её уха. Прижатое к нему тело было таким приятно теплым и мягким.

— Хм, ну, то есть... Хон Чо-сси...

Что же тебе интересно, мой маленький бурундучок?

— Хон... Хон Чо-сси... у вас есть профессия?

— ...

— Ну, то есть... вы чем-нибудь занимаетесь?.. А, если вам неприятно, можете не отвечать.

Не «какая у вас профессия», а «есть ли она вообще».

Ей было интересно не то, кем он работает, а делает ли он вообще хоть что-то.

Сидя с ним в одной ванне, эта женщина задавала такой умилительный вопрос. И делала это так осторожно, боясь ранить чувства мужчины, который, возможно, безработный.

Он слегка опешил. Неужели он выглядел таким бездельником?

Он уже собирался ответить, но вдруг ему захотелось проверить кое-что другое.

— А если я скажу, что у меня нет работы, ты меня разлюбишь?

— ...

— Если я окажусь человеком, который ничего не делает, а только проматывает семейные деньги, ты перестанешь меня любить?

Если бы любая другая женщина узнала, чей он сын, ей было бы плевать, есть у него работа или нет. Он родился с золотой ложкой во рту, у источника, который никогда не пересыхает. Но как насчет Хам Ё Хи?

— Допустим, сейчас я выгляжу богатым, но на самом деле проедаю последнее, и когда-нибудь окажусь на дне... М? Тогда я тебе разонравлюсь?

— Все равно буду любить.

Плеск. Женщина обернулась к нему. Её нос и лоб, покрытые испариной, блестели, как натертое яблоко.

— Я все равно буду любить вас.

— ...

— Кем бы ни был Хон Чо-сси, я буду любить вас.

Это было искренне. Ё Хи будет любить его целиком и полностью, кем бы он ни стал.

Хон Чо на мгновение потерял дар речи. Это была слепая наивность? Уверенность на её лице лишила его слов. Он усмехнулся и погладил её мокрую щеку.

— Любишь, кем бы я ни был? А если я окажусь очень плохим человеком? Все равно будешь любить?

В её глазах мелькнуло сомнение, но вскоре последовал ответ, полный смирения. Словно у неё не было выбора.

— ...Да. Думаю, все равно буду.

Его сердце наполнилось гордостью. Подтверждение её неизменной, вечной любви дало ему чувство насыщения, более глубокое, чем обладание желанным произведением искусства. Чувствуя себя сытым львом, он легонько сжал её подбородок.

— У меня есть работа.

Что ей сказать? Должность начальника тюрьмы, где он числился лишь формально, он за работу не считал.

Арт-коллекционер, владелец множества галерей, щедрый покровитель талантливых художников... Титулов было много, но ни один из них не хотелось называть ей.

Почему-то перед Хам Ё Хи все это казалось мелким и скучным.

Он был человеком, который собирал линии, цвета, свет и тьму на холсте. Человеком, который наслаждался тем, что владел этими сияющими, прекрасными вещами вечно — в галереях или в своих личных хранилищах. Чтобы никто не мог смотреть на них без его разрешения, чтобы только избранные могли их видеть. По сути, это было похоже на то, чем занимался его отец.

Так что, если определить его профессию...

— Запирать красивые вещи.