Контент удален!

Как говорится, третьего раза не бывает.

На этот раз Жун Шу сдержала слово. Скатившись с вершины склона, она встала, стряхнула с одежды снег и честно вернула санки Гу Чанцзиню.

Он принял их, небрежно отставил в сторону, затем присел и стряхнул снег с подола её юбки. Двигался Гу Чанцзинь мягко и привычно, словно занимался самым обыденным делом.

Но ведь его положение теперь было столь высоко. Разве мог Наследный принц при всех делать подобное? Жун Шу невольно хотела отступить, но Гу Чанцзинь держал её за край юбки, и сдвинуться с места не получилось.

Старшая служанка как раз распоряжалась установкой навеса от снега, а младшая велела разводить огонь в жаровне. Все вокруг были заняты делами, и никто не заметил происходившего в стороне.

Жун Шу украдкой облегчённо выдохнула.

Вскоре Гу Чанцзинь поднялся и как ни в чём не бывало произнёс:

— Иди погрейся у огня, не то простудишься.

Жун Шу была укутана в толстую лисью шубу и холода почти не чувствовала. Только нежную кожу лица успел прихватить пронизывающий ветер: губы покраснели, кончик носа тоже, даже уголки глаз налились лёгкой краснотой. 

Гу Чанцзинь отвёл взгляд.

Под навесом уже разожгли огонь. Над ним стоял украшенный цветочной эмалью котелок, в котором бурлил бульон. От поверхности поднимались клубы белого пара, и влажное тепло окутывало лицо.

Жун Шу вспомнила, как однажды ещё в Павильоне Сунсы тоже решила устроиться у очага под деревом на улице Утун и поесть тонко нарезанное мясо, обваривая его в кипящем бульоне.

Но в тот день ветер был слишком сильным, снег валил густо, и огонь погас ещё до того, как успел нагреть медный котёл. В конце концов госпоже и двум служанкам пришлось с весьма жалким видом перенести жаровню в комнату.

Сегодня же поставили навес. Стоило опустить полотнища по краям, как ветер и снег остались снаружи.

Так что теперь хотя бы можно было не опасаться, что котёл даже не успеет нагреться.

Жун Шу покосилась на стоящего впереди мужчину.

«Неужели он знает, что в прошлой жизни мне так и не удалось поесть у очага под деревом на улице Утун, и поэтому сегодня решил восполнить то давнее разочарование?»

Гу Чанцзинь не оставил слуг прислуживать за едой.

Вокруг жаровни один за другим стояли изящные короба с отделениями. В них лежали свежая зелень, лесные грибы, ломтики мяса и рыбы, нарезанные тонко, словно крылья цикады, а также несколько тарелочек солений и маринованных огурцов.

Жун Шу не любила обмакивать еду в соус. Больше всего ей нравилось заворачивать маринованные овощи в тонкие ломтики зелени, мяса и рыбы.

Разве не такие же соленья она приготовила в прошлой жизни в тот день, когда собиралась устроить трапезу у очага на улице Утун?

Медленно обведя взглядом стоявшие перед ней короба, Жун Шу не удержалась и спросила:

— Ты знал, что мы с Инъюэ и Инцюэ так и не смогли поесть у очага под деревом на улице Утун?

Гу Чанцзинь негромко ответил:

— Да. Инцюэ рассказывала Чанцзи, что огонь вы так и не развели, зато ветром и снегом насытились вдоволь.

— Так это Инцюэ рассказала…

Горячий пар, коснувшийся лица Жун Шу, заставил щёки вспыхнуть ещё сильнее.

В тот день госпожа и две служанки всего лишь хотели устроить изящную зимнюю трапезу, а в итоге получили в лицо снегом и градом и в весьма плачевном виде бежали обратно в дом.

Гу Чанцзинь помешал бульон в котелке и взглянул на Жун Шу.

Хотя о том неудачном случае Гу Чанцзинь узнал из жалоб Инцюэ, какие продукты любит Жун Шу и какие у неё привычки за такой трапезой, он разузнал уже сам.

Когда-то Гу Чанцзинь думал, что однажды, в снежный день, отвезёт её в горы и они вместе поедят горячего мяса у очага. Но это «однажды» оборвалось девятого месяца двадцать третьего года правления и больше так и не наступило.

То, о чём сожалела Жун Шу, когда-то было и его сожалением.

Молочно-белый бульон бурлил в котле над огнём, словно волны на реке, вздымающие белую пену.

Ярко-красные ломтики мяса то скрывались в бульоне, то вновь появлялись на поверхности, словно алые отблески заката, дрожащие на воде.

За навесом ветер с гулом бился о полотнища, словно беспрестанно рычал измученный зверь.

И чем яростнее бушевали ветер и снег, тем спокойнее и уютнее казалось под навесом. Словно маленькая лодка, захваченная бурей, наконец нашла скалу, за которой можно было укрыться от волн.

Они вдвоём молча закончили горячую трапезу у очага.

Сытно поев и вдоволь повеселившись во второй половине дня, Жун Шу почувствовала, что тревога в сердце наконец полностью рассеялась. Она понимала: Гу Чанцзинь заметил её беспокойство и потому выкроил время, чтобы покататься с ней по снегу и устроить эту трапезу.

Как и прошлой ночью, Гу Чанцзинь остался во внешнем зале сторожить её сон.

Жун Шу, прижимая к груди подушку-полумесяц, подошла к плотной декоративной занавеси и тихо произнесла:

— Гу Чанцзинь, спасибо.

Ещё вчера, когда он с мрачным выражением лица увёз её из загородного поместья Минлу и спрятал во дворце Наследного принца, Жун Шу поняла: Гу Чанцзинь боится, что что-то произойдёт.

И это «что-то» связано с ней.

Стоило спросить, и он ничего бы не скрыл, рассказал всё как есть. Но внутреннее чутьё подсказывало Жун Шу, что спрашивать нельзя. Если спросить, некоторые вещи изменятся.

Она знала его, а он знал её.

Раз Жун Шу не спрашивала, Гу Чанцзинь ничего не говорил, лишь другими способами старался успокоить её. Давно уже она не позволяла себе провести день так беззаботно.

Жун Шу не относилась к тем, кто любит предаваться печали и тревожиться без конца. Сегодня она вдоволь дала себе волю, а вместе с этим окончательно отбросила страх перед тем, что могло случиться в будущем, и чего она всё равно не могла контролировать.

За занавесью Гу Чанцзинь какое-то время молчал, а затем негромко отозвался:

— Не стоит. Сегодня тебе снова нужен сладкий рисовый десерт, чтобы уснуть?

— Нет. Думаю, и завтра уже не понадобится, — с улыбкой ответила Жун Шу. — Когда Инъюэ и Инцюэ смогут приехать во дворец Наследного принца? Им не опасно оставаться в загородном поместье Минлу?

— Я не позволю, чтобы с ними что-нибудь случилось, — сказал Гу Чанцзинь. — До Праздника фонарей я устрою так, чтобы они приехали во дворец Наследного принца и остались с тобой.

Ему нужно было оставить Инъюэ и остальных в загородном поместье Минлу, чтобы создать убедительную видимость того, что всё идёт своим чередом. Именно поэтому сейчас он не мог перевезти их во дворец к Жун Шу.

Но Гу Чанцзинь знал, что ей спокойнее, когда рядом есть знакомые люди. В детстве Жун Шу однажды оставили одну в Янчжоу, а в прошлой жизни она умерла в одиночестве, и потому мысль остаться совсем одной всегда вызывала у неё необъяснимую тревогу.

Как бы стойко она ни переносила удары судьбы, как бы ни старалась сохранять жизнерадостность, у каждого человека есть сокровенная слабость, которую он скрывает в глубине души.

Слова Гу Чанцзиня заметно успокоили Жун Шу.

До Праздника фонарей оставался примерно месяц. Не так уж мало, но и не слишком долго.

Раз Гу Чанцзинь оставил Инъюэ и остальных в загородном поместье Минлу, значит, у него были свои замыслы. Оставалось лишь терпеливо ждать. Если подсчитать дни, возможно, мама приедет во дворец Наследного принца даже раньше них.

При мысли о маме Жун Шу окончательно успокоилась.

Она посмотрела на едва различимый силуэт за декоративной занавесью и сказала:

— Тебе не обязательно оставаться здесь на ночь. Если всё равно беспокоишься, пусть старшая и младшая служанки дежурят во внутренних покоях.

Гу Чанцзинь не ответил сразу, лишь спустя долгое время произнёс:

— Ничего страшного. Так мне спокойнее, и спится тоже лучше.

Жун Шу ещё немного постояла, но больше ничего не сказала и вернулась к кровати.

Сегодня она вдоволь повеселилась, всё тело приятно ломило от усталости, зато на душе было гораздо спокойнее, чем прежде. Вскоре Жун Шу крепко уснула.

Гу Чанцзинь слушал её тихое ровное дыхание и тоже медленно закрыл глаза. Во всём мире не было ничего, что дарило бы ему большее спокойствие, чем осознание, что она жива.

Он хотел засыпать под звук её дыхания.

И просыпаться под него же.

День за днём. Год за годом.

***

В последующие дни Гу Чанцзинь становился всё более занятым.

Хотя во дворце Наследного принца он проводил совсем немного времени, каждый день всё равно водил Жун Шу на учебное поле и по-прежнему оставался сторожить её по ночам.

К концу двенадцатого месяца, когда до кануна Нового года оставалось меньше пяти дней, Чжуйюнь наконец принёс новости о Шэнь Ичжэнь.

Торговый караван рода Шэнь благополучно покинул Хуайчжоу. Их сопровождали люди Лю Юаня, так что в лучшем случае они доберутся до столицы через десять дней, а в худшем — через полмесяца.

Тревога, всё это время не отпускавшая Жун Шу, наконец рассеялась, и на душе у неё стало спокойно.

Когда человек счастлив, ему невольно хочется приготовить что-нибудь вкусное. Поэтому Жун Шу просто взяла нескольких служанок и отправилась на кухню делать сладости с кедровыми орешками.

Придя к Гу Чанцзиню, Чжуйюнь специально упомянул и об этой сущей мелочи. Он знал, что его господин любит слушать всё, что касается Жун Шу, каким бы незначительным это ни было.

И действительно, услышав его слова, Гу Чанцзинь слегка улыбнулся, подозвал евнуха и распорядился:

— Передай на кухню, чтобы были внимательнее и не дали госпоже Жун обжечь руки.

Она боялась боли.

Когда евнух ушёл, Чжуйюнь продолжил:

— Чанцзи всё это время следит за загородным поместьем Минлу. По его словам, два дня назад на гору незаметно пробрались двое незнакомцев, в совершенстве владевших искусством лёгкости. Чанцзи, как вы и приказывали, всё это время не предпринимал никаких действий.

Гу Чанцзинь кивнул:

— Должно быть, это люди Сюй Фу. Вероятно, старшая служанка передала весть наружу.

Если так, то каким образом старшая служанка, всё это время не покидавшая императорский дворец, сумела передать сообщение? Через кого-то или каким-то особым способом?

Люди Гу Чанцзиня во дворце день и ночь следили за ней, но так и не заметили ничего необычного.

Если известие передала не она, тогда, быть может, Вэнь Си?

Гу Чанцзинь почти сразу отверг эту мысль. Вэнь Си каждый день находилась во дворце Куньнин и не могла общаться с посторонними. К тому же рядом с ней постоянно находилась Сюй Лиэр, и все вещи, которыми пользовалась Вэнь Си, проходили через её руки. Даже если бы Вэнь Си захотела передать весть наружу, сделать это было бы невозможно.

Длинные пальцы Гу Чанцзиня негромко постукивали по столу.

Спустя некоторое время он приказал:

— Проверь всех, кто за последние несколько дней входил во внутренние дворцовые покои. Особенно тех, кто бывал во дворце Куньнин.

Не прошло и половины дня, как Чжуйюнь вернулся с новостями.

— Четыре дня назад во дворец Куньнин приходили несколько монахов из монастыря Дацыэнь. Они сказали, что по поручению Фаньцина принесли Императрице Ци буддийские светильники. Сюй Лиэр рассказала, что по дворцовому обычаю на пиру в канун Нового года Императрица Ци вместе с императорскими супругами зажигает во дворце такие светильники, чтобы проводить старый год и встретить новый.

Монастырь Дацыэнь. Фаньцин.

Взгляд Гу Чанцзиня стал сосредоточенным.

После того как госпожу Дин похитили по дороге, Сюаньцэ был ранен и первым делом вернулся в закрытую часть монастыря Дацыэнь. Тогда Гу Чанцзинь решил, что тот отправился туда лечить раны.

Однако, зная характер Сюаньцэ, невозможно было поверить, что после похищения женщины тот, пусть даже тяжело раненный, сначала занялся бы лечением. Он непременно бросился бы искать зацепки и пытался выяснить, где она находится.

Значит, той ночью Сюаньцэ вернулся в монастырь Дацыэнь потому, что след вёл именно туда!

Гу Чанцзинь резко поднялся и сказал Чжуйюню:

— Кто-то держит Сюаньцэ в заточении в монастыре Дацыэнь. Возьми с собой двух человек, тайно проникни на гору Дацыэнь и встреться с Хэнпином. Начните с Фаньцина и нескольких его учеников и как можно скорее освободите Сюаньцэ. Если я не ошибаюсь, в монастыре Дацыэнь наверняка есть человек, которому известно местонахождение Сяо Фу. Вполне возможно, что Сяо Фу скрывается именно там.

Монастырь Дацыэнь был государственным монастырём. Он подчинялся императорам из поколения в поколение и признавал власть лишь того, в чьих руках находилась императорская печать.

В своё время Наследный принц Ци-юань увлёкся учением даосского наставника и едва не лишил монастырь Дацыэнь особого положения государственного монастыря Великой Инь. Более того, он намеревался заставить жителей Великой Инь отказаться от буддизма и обратиться к даосизму.

Тот наставник происходил из даосской школы с горы Цинхэн, и его учение также называлось учением Цинхэн.

Монастырь Дацыэнь, Наследный принц Ци-юань и почитаемое им учение Цинхэн были непримиримыми врагами.

Хотя Сяо Фу выросла в монастыре Дацыэнь, из-за вражды наследного принца Ци-юаня с его обитателями она одно время всей душой ненавидела это место.

Поэтому Гу Чанцзиню даже в голову не приходило, что она может вступить в сговор с кем-то из монастыря. И уж тем более он не предполагал, что Сяо Фу осмелится укрыться там.

Чжуйюнь немедленно отправился в монастырь Дацыэнь.

***

Тем временем в самом монастыре Сяо Фу бросила письмо в жаровню.

Матушка Ань взглянула на лист бумаги, который пожирало пламя, и спросила:

— Уездная госпожа, старшая служанка тайком послала людей разузнать, что происходит в загородном поместье Минлу. Неужели Императрица Ци решила расправиться с Жун Шу?

— Ци Чжэнь всегда любила напускать на себя видимость благородства и изображать кротость и добродетель, — холодно усмехнулась Сяо Фу. — Даже если она и захочет что-то сделать, то не станет действовать столь открыто.

— Так было с прежней молодой госпожой из рода Ци, — подхватила матушка Ань. — Но нынешняя Императрица Ци пережила падение своего рода и едва не лишилась положения Императрицы. Говорят же: загнанная в угол собака и через стену перепрыгнет. Ради того, чтобы удержать остатки власти, кто знает, на что она способна? Тем более Сяо Яню осталось недолго. Стоит господину Гу взойти на престол, и она станет вдовствующей Императрицей. Разумеется, ей не нужна будущая Императрица, которая станет ей противостоять.

Сяо Фу промолчала.

О том, что Жун Шу предпочла порвать с родом отца, лишь бы покинуть дом Чэнъань-хоу, знала почти вся столица.

Жун Шу ненавидела род Жун, а потому и к роду Ци, на сторону которого перешла её семья, едва ли питала добрые чувства.

То, что Ци Чжэнь не хотела, чтобы Жун Шу вышла за Янь-эра, и намеревалась подобрать ему такую жену, которую могла бы держать под контролем, ещё можно было понять. Но решится ли она собственноручно избавиться от Жун Шу, сказать было трудно.

— Если она и вправду осмелится напасть на загородное поместье Минлу, я даже стану выше о ней думать. Значит, за все эти годы она наконец научилась пользоваться не только своей красотой, но и головой.

На губах Сяо Фу появилась странная улыбка, а взгляд стал ещё мрачнее.

— Что ж, Янь-эр не желает меня слушаться, значит, я преподам ему последний урок. Когда он вопреки моей воле настоял на разводе с Жун Шу, я уже тогда должна была понять, что с ним что-то не так. Впрочем, ещё не поздно. Нет, сейчас даже лучше!

Огонь плясал в жаровне. В глазах исхудавшей женщины горел багровый блеск, лицо исказилось, и у матушки Ань тревожно ёкнуло сердце.

В тот день, когда Сяо Фу узнала, что молодой господин хочет жениться на Жун Шу, её охватило такое же безумие.

Матушка Ань испугалась, что ярость окончательно лишит Сяо Фу рассудка, и была вынуждена дать ей лекарство, погрузившее её в глубокий сон. К счастью, на следующий день, проснувшись, Сяо Фу вновь казалась прежней.

И всё же матушка Ань не хотела, чтобы Сяо Фу зашла слишком далеко и окончательно разбила сердце молодому господину, поэтому попыталась уговорить её:

— Уездная госпожа, зачем вам марать собственные руки? С характером молодого господина достаточно, чтобы он узнал истинное происхождение Жун Шу, и мысль о браке исчезнет сама собой. Императрица Ци и без того её не любит и рано или поздно предпримет что-нибудь. Тогда молодой господин непременно отвернётся от Императрицы и больше не станет ей доверять.

Сяо Фу словно не услышала ни слова. Будто вспомнив нечто забавное, она лишь негромко рассмеялась.

Затем достала из рукава небольшой мешочек с порошком, медленно перевела взгляд на матушку Ань и сказала:

— На пир в канун Нового года мастер Фаньцин войдёт во дворец. Пусть передаст это лекарство старшей служанке. Когда всё закончится, долг монастыря Дацыэнь перед моим старшим братом, Наследным принцем, будет погашен раз и навсегда. Его тайну я унесу с собой в могилу и не раскрою ни единого слова. Передай Фаньцину: если я, Сяо Фу, нарушу эту клятву, пусть в следующей жизни мне не суждено будет встретиться со старшим братом, Наследным принцем!