2 - 45
В самую скандальную газету Сетронской империи, «Гиену», поступил анонимный донос.
В нём говорилось, что, воспользовавшись чаепитием в графском доме Хаунс, госпожа К. и оперный певец назначили тайное свидание.
Как раз среди дам, приглашённых на чаепитие, было очень много таких, чьё имя начиналось на «К»: Кейт, Камилла, Кэрри…
Решив, что терять нечего, «Гиена» отправила на чаепитие одного журналиста.
Журналист, проникший туда под видом разносчика продуктов, зорко высматривал госпожу К., как вдруг наткнулся на неожиданную сцену.
Ссора вдовствующей герцогини Вандермир с новоиспечённой госпожой Вандермир!
Он с упоением наблюдал. Будто видел истинное лицо аристократов, вечно строящих из себя благородных.
А когда Арасилла упала без чувств, он чуть было невольно не вскочил с криком «Сенсация!».
Знатная бабушка мужа и жена внука ссорятся, и одна из них вдруг падает без чувств, — как тут не облизнуться на такой материал?
В голове журналиста, больного охотой за сенсациями в последней стадии и неизлечимой жаждой внимания, как грибы после дождя, полезли хлёсткие заголовки.
«Тайное насилие в знатном доме? Почему юная новобрачная плачет по ночам».
«Сколько ещё мы будем смотреть, как родня мужа воюет с женой! Разоблачение отсталых нравов в особняке некоего герцога».
«Герцогиня А. поспешила замуж и в итоге… Трагический конец, о котором нельзя читать без слёз».
Руки так и чесались — терпеть больше не было сил.
Пусть свидания знатной дамы с оперным певцом, о котором говорилось в доносе, он так и не застал, зато подвернулся другой материал, так что неважно.
Тем же вечером, узнав, что Арасилла упала в обморок от нервного истощения и недоедания, он всю ночь с упоением строчил статью.
А на следующее утро эта статья перевернула всю Сетронскую империю.
* * *
Дамиану пришёл приказ возвращаться. Официальной причиной значилось ухудшение здоровья жены.
Но настоящая причина была в том, что дела его семьи попали в газеты и вся столица гудела, так что ему велели поскорее вернуться и навести порядок.
На всякий случай он, как и писала Арасилла, заранее собрал вещи и, едва пришёл приказ, выехал в столицу. Он и правда вернулся раньше, как она и говорила, но, учитывая причину, особой радости это не вызывало.
По дороге в столицу Дамиан читал газету, которую раздобыл подчинённый. Случившееся на чаепитии в графском доме Хаунс было описано с изрядными преувеличениями.
Морила голодом, била, гоняла как прислугу.
Всё, как со мной в детстве, ничего не упустила. Его прямые губы искривились. Он сложил газету, почти скомкав её.
Дамиан понимал: всё это — замысел Арасиллы. Хотя бы потому, что она заранее велела в письме готовиться к возвращению.
Она вырыла яму вдовствующей герцогине и пошла на решительный шаг, чтобы вызвать и Дамиана.
Значит, половина написанного наверняка сильно раздута, и всё же Дамиан почему-то не мог успокоиться. Сердце колотилось неприятно, как у встревоженного, нетерпеливого человека.
Что это вообще за чувство?
Смешно, но, может, он боится, что появится ещё одна жертва вроде него самого?
Или уже испытывает нелепое чувство родства и жалость при мысли, что Арасилле довелось вынести то же, что ему в детстве?
Так, как со мной, она поступить не могла. Тогда это удавалось лишь потому, что я был ребёнком.
Дамиан рассуждал холодно. Даже вдовствующая герцогиня не смогла бы обойтись с Арасиллой так же, как тогда.
Он снова развернул смятую газету и внимательно пробежал статью глазами. Золотые глаза остановились на фразе: «Госпожа Вандермир упала без чувств, бледная, как сухой лист, опустившийся на иссохшую землю».
…Неужели ей совсем плохо?
Ему вспомнились белая худенькая шея, тонкие запястья и талия, которые он однажды видел вблизи.
В отличие от дерзкого, непредсказуемого нрава, с виду она была совсем хрупкой. Поэтому он даже не мог понять, правда ли то, что она больна.
Не жалость, а беспокойство, значит.
Осознав, что сейчас тревожится, не больна ли Арасилла по-настоящему, Дамиан провёл ладонью по лицу и вздохнул.
С каких это пор он стал таким сердобольным? Вскоре он открыл окно кареты, подозвал подчинённого и приказал:
— С этой минуты едем в столицу без остановок.
* * *
В закоснелом аристократическом обществе, где превыше всего ставят этикет, замужняя женщина само собой становится членом рода мужа.
Новобрачная становится новичком в роду, а родня мужа — её начальством, которое её учит. И самое прямое начальство — мать или бабушка мужа, которым приходится уступить ей место хозяйки дома.
Обычно, оберегая заведённый порядок, начальство сурово муштрует новичка. Доводит до слёз и так сламывает, что та и головы поднять не смеет.
А потом новичок рожает детей, проходит время, и место начальника переходит к ней. И вот она сама уже начальство и встречает нового новичка.
Иначе говоря, каждая знатная дама, когда была молодой, на своей шкуре испытала, каково жить под началом мужниной родни.
Вот почему в нынешнем раздоре между вдовствующей герцогиней Вандермир и госпожой Вандермир за последнюю вступилось больше людей, чем можно было ожидать.
Меня тоже так изводили, я знаю — это уж слишком.
К тому же злодеяния, раздутые многими устами, выглядели так, будто вдовствующая герцогиня перешла все границы, и это вызывало сострадание к Арасилле.
Сколько же бедняжке пришлось вытерпеть.
Арасилла, упавшая в обморок на чаепитии, несколько дней не могла оправиться и не вставала с постели, и сочувствие к ней только росло.
Ох, да когда же наконец приедет Дамиан?
Сама же Арасилла давно пришла в себя, но нарочно изображала больную и лежала в постели, и ей уже не терпелось вскочить.
— Одри, где там Дамиан?
Арасилла спросила это у Одри, единственной, кто знал о её притворстве. Встать с постели она собиралась только после приезда мужа.
— Говорят, он миновал восточную крепостную стену быстрее, чем ожидалось, так что, похоже, прибудет завтра во второй половине дня.
— Да? Тогда надо написать сестре, чтобы приехала проведать меня вместе с мамой.
Статья наделала больше шума, чем она ожидала, и в доме маркиза Хьюго поднялся переполох. Родные рвались немедленно примчаться, и Арасилле пришлось через Айрис отчаянно их отговаривать.
Раз уж так вышло, она собиралась показать, как они с Дамианом близки, и заручиться поддержкой родительского дома, так что родные не должны были приехать раньше него.
К тому же официально выставить вдовствующую герцогиню сможет только Дамиан.
Если её выставлю я, это может плохо обернуться.
Как ни крути, пусть уж лучше бабушку выпроводит внук: если это сделает жена внука, она может показаться дерзкой.
Поэтому, несмотря на поднявшийся шум, вдовствующая герцогиня по-прежнему жила в особняке, а Арасилла не выставляла её.
Последний гвоздь должен вбить Дамиан.
Чтобы не оставить вдовствующей герцогине ни малейшей лазейки, Арасилла действовала основательно. Она намеревалась сделать так, чтобы, пока длится их брак, та больше ни разу не нагрянула без спросу.
И вот настал долгожданный день приезда Дамиана.
Арасилла широко распахнула двери для посетителей, которых до сих пор не пускала под предлогом выздоровления.
Она собиралась выставить напоказ их с мужем любовь и показать всем, что в их браке всё в порядке.
— Ах, надо было попросить Дамиана купить по дороге хотя бы букет.
Эта мысль пришла ей запоздало, и она уже собиралась отправить хотя бы магического почтового голубя.
В дверь постучали.
Решив, что приехали сестра с мамой, Арасилла тут же пригласила неизвестного гостя войти.
— Войдите.
Но в открывшейся двери показались не сестра, не мама и даже не Дамиан.
Это была вдовствующая герцогиня Вандермир.
Последние несколько дней вдовствующая герцогиня мучилась. Такого позора она не испытывала ни разу в жизни.
Честь высокородной дамы, десятилетиями царившей в высшем свете, рухнула за несколько дней.
Впервые в жизни попав под шквальный огонь газет, вдовствующая герцогиня не могла прийти в себя.
Да знают ли они, кто я такая! Как они смеют — со мной!
Но злись не злись, раз уж она оказалась в роли обидчицы, газеты лишь печатали заметки вроде «Вдовствующая герцогиня Вандермир не в силах сдерживать гнев: не болезнь ли это?».
Так я в герцогские земли не вернусь. Нужно всё вернуть на свои места!
Скрежеща зубами, вдовствующая герцогиня хотела призвать к ответу виновницу нынешнего положения — Арасиллу. Но та, сославшись на болезнь, заперлась у себя и никого не впускала.
Сколько её ни просили поговорить — не слушала.
Ворваться же силой не давали служанки особняка, стоявшие стеной, да и вдовствующая герцогиня опасалась, как бы не поползли новые странные слухи.
В конце концов вдовствующая герцогиня, чувствуя, что внутри у неё всё не то что кипит, а уже плавится, терпела и ждала, пока Арасилла не выйдет из затворничества.
И вот, едва услышав, что Арасилла наконец решила принимать посетителей, она тут же примчалась.
Служанку, сторожившую дверь, отвлекли и увели служанки вдовствующей герцогини, так что войти удалось без труда.
— …
— …
Среди неуютной тишины вдовствующая герцогиня окинула Арасиллу колючим взглядом.
— Ха, так я и знала.
Из-за бескровного макияжа Арасилла всё ещё выглядела нездоровой. Но вдовствующей герцогине хватило того, что та сидит на диване, чтобы поверить: здоровье полностью восстановилось.
По правде говоря, она не ошиблась. Арасилла сейчас и правда была здорова.
— Ты уже несколько дней как здорова, а сама лениво валялась в комнате, не так ли!
Но когда тебя без всяких оснований с порога обвиняют и подозревают, это не может не задеть.
— Это не так, ваша светлость.
— Молчать! Никогда я не видела человека подлее и коварнее тебя. Ты посмела уронить моё достоинство перед всеми?!
Когда газеты раздули даже слухи, пущенные служанками особняка, репутация вдовствующей герцогини Вандермир оказалась в сточной канаве.
Она вдруг стала той, кто из гадкой зависти изводит юную красавицу, жену внука. Она всегда была где-то за облаками, и стоило ей спуститься, как журналисты с радостью на неё набросились.
Слава мудрой и изящной дамы, которую почитал высший свет и которую она так долго создавала, рухнула в одночасье.
Она пустила в ход влияние герцогского дома Вандермир и надавила на газеты, но, как ни странно, несколько из них не подчинились, и остановить поток сплетен под видом новых подробностей не удалось.
Неудивительно, что вдовствующая герцогиня, кипя от злобы, явилась к Арасилле. Ведь всё это случилось из-за неё.
— Будь я твоей бабушкой, ты бы тоже бросила в меня лиловую фиалку там, где столько глаз?!
— Будь вы моей бабушкой, вы бы и не дали мне приглашение с наколотой на нём фиалкой.
Арасилла смотрела прямо на вдовствующую герцогиню широко открытыми глазами. Как и в первый день, её голубые глаза светились умом и жизнью.
Глядя на этот взгляд, никак не скажешь, что человек изнемогает под гнётом мужниной родни.
— Ты ещё смеешь мне перечить! Урон, который ты нанесла репутации дома Вандермир, не возместить и за миллиарды золотых!
С какой стати из-за меня? Сама же вела себя бесчинно.
Арасилла проглотила слова, уже подступившие к горлу. Ей больше не нужно было пресмыкаться перед вдовствующей герцогиней, но и показывать зубы в полную силу было ещё рано.
— Не буду долго разглагольствовать!
Кое-как вернув себе самообладание, вдовствующая герцогиня с суровым видом объявила:
— Я всё устрою, а ты объяснишь, что всё это было твоим заблуждением, плодом больного воображения, а потом немедленно поедешь со мной в герцогские земли Вандермир.
От этих нелепых слов у Арасиллы заныло в затылке. Она что, всерьёз думает, что я отвечу «да»?
Встретив взгляд вдовствующей герцогини, по-прежнему явно смотревшей на неё свысока, Арасилла уже готова была показать зубы.
— Вы наконец выжили из ума, бабушка?
Низкий, тяжёлый голос вклинился между ними. Арасилле не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто пришёл.
Изменившееся движение воздуха, резко переменившееся лицо вдовствующей герцогини, медленно приближающиеся тяжёлые шаги — всё ясно выдавало его присутствие.
Муж, которого она так ждала, вернулся.
