Контент удален!

Только что минула полночь. Одетые во всё чёрное Чжи Вон и До Гём, прячась от чужих глаз, тихо проскользнули в здание «Суван», обклеенное полицейскими лентами и оттого выглядевшее ещё мрачнее.

— Он сейчас в здании?

— Здесь. Почуял неладное и, как умеет, запрятался поглубже.

Чжи Вон, вторую ночь подряд выбиравшийся на место, был уже донельзя раздражён. Раз от сопровождения отказался рядовой проводник, сразу позвонили старшим, но Хэ Су уже уехал на сборы, а у До Гёма вчера вечером было важное дело, которое никак нельзя было пропустить.

— И сколько ты здесь вчера пробыл?

— Три с половиной часа.

Маленький умерший, который, по словам проводника, нахальничал у него прямо перед носом, при появлении Чжи Вона тут же исчез и до глубокой ночи не показался ни разу. Чтобы сопроводить умершего, Чжи Вону прежде всего нужно было увидеть его лицо, но смышлёный малыш не поддался ни на уговоры, ни на угрозы, так что ничего путного сделать не удалось.

А ведь он меня точно слушал.

— Но почему он отсюда не уходит? Раз за ним всё время приходят.

— Наверное, жил в этом районе. Дети ведь думают, что, если уйти из своего района, случится что-то страшное.

— Всё равно жалко. Толком и пожить не успел. Найди его чуть раньше — мог бы попасть в Чжунчхон, пока ему не исполнилось полных десять лет.

— Вот и не надо было с самого начала убивать людей. Пусть ему даже семь, в этом возрасте уже положено понимать, что убивать людей ради забавы нельзя. Он должен до мозга костей прочувствовать, насколько тяжело провинился, и если не раскаяться, то хотя бы пожалеть.

Холодно отрезав, Чжи Вон почувствовал присутствие ребёнка и остановился. А затем показал пальцем в потолок и тихо прошептал:

— Прямо над нами, этажом выше.

— Понял. Начинаю.

Прокашлявшись, До Гём негромко запел. Живым его голос казался довольно сладким, но, говорят, умершим он слышался так, будто железкой скребут по каменной плите.

— …Не хватило ль деньжат в дорогу — оттого ль в рай не идёшь? Шёл-шёл, да проголодался — оттого ль в рай не идёшь? Путь далёк, пересохло горло — оттого ль в рай не идёшь? Путь к могильным горам искал, да заблудился — оттого ль не идёшь?..

А для Чжи Вона это была песня, к которой, сколько бы времени ни прошло, никак не удавалось привыкнуть. Прекрасный голос До Гёма, изысканная мелодия и заунывные слова в сочетании всякий раз звучали странно.

«Обязательно… вот такие слова ставить?»

«Умершим годится любая песня, лишь бы они её слышали, но, если я начну петь что попало, в обычной жизни я уже петь не смогу. А такие слова в обычной жизни петь не придётся».

Текст, по его словам, он позаимствовал из одной песни, которую в глубинке поют шаманы во время обряда очищения души умершего. Слушая песню, скрестив руки на груди, Чжи Вон, честно говоря, находил слова, утешающие умершего, немного смешными. С точки зрения умершего это же своего рода обман, разве нет?

— Тёмной ночью в глухой тьме фонарём тебе посвечу, узкую тропку меж полей в широкий путь расчищу, колючие плети терновника огнём пред тобой пожгу, ямы на твоём пути щебнем засыплю…

Не всякий, кто под эту песню отправится в Чжунчхон, переродится в раю. А этот ребёнок со злыми глазищами уж точно в хорошее место не попадёт.

— Тихо, тихо! Тихо, я сказал!

— Надо же, маленький, а характер какой. Слушался бы, пока с тобой по-хорошему говорили. Надо было сразу послушаться, когда дядя-полицейский пришёл. Знаешь, сколько людей сейчас из-за тебя одного мучаются?

Сверля взглядом ребёнка, пыхтевшего от обиды, Чжи Вон потянулся было во внутренний карман за блокнотом, но вместо этого раздражённо и резко откинул волосы назад. Пусть огонь и не был настоящим, но всё же не хотелось, чтобы малыш, едва доходивший ему до пояса, отправился в Чжунчхон, охваченный пламенем и ужасом.

Проклятье. Вечно эта ненужная жалость всё портит.

— Слушай, сейчас у тебя последний шанс уйти по-хорошему. Взрослых я так долго никогда не ждал. Выбирай. Пойдёшь сам?

Смышлёный ребёнок, похоже, сразу понял, что это не пустая угроза. Сердито вытаращенные глаза тут же грустно поникли, и смотреть на это было нелегко.

— А если я туда пойду… меня же в ад отправят.

— Так зачем ты убивал людей? Не знал, что это плохо?

— Мне сказали, что можно!

— Кто?

— Тётя в странной одежде! Как у стражников в исторических дорамах!

Ребёнок в конце концов горько расплакался, и Чжи Вон с До Гёмом, растерянно глядя на него, обменялись беспомощными взглядами и одновременно вздохнули. Утешать детей ни тот, ни другой не умел, а отправить плачущего ребёнка силой не позволяла совесть, так что оставалось лишь ждать, пока он успокоится, — почти целый час.

— Наплакался?

— Да…

— Тогда пойдём. Как бы то ни было, ты провинился, так что иди, пусть тебя там отругают, а когда родишься снова — живи по-доброму и долго-долго.

Когда всё ещё всхлипывающий ребёнок кивнул в ответ на слова Чжи Вона, До Гём наконец с облегчением выдохнул и быстро открыл дверь в Чжунчхон. А затем, бережно провожая ребёнка, дал ему последний совет:

— В царстве Ямы будут сидеть страшные дяди в чёрном. Перед ними обязательно проси прощения. Скажи, что не знал, что больше никогда так не будешь, и попроси простить тебя хоть разок. Понял?

— Да.

— Ну… ступай.

С грехом пополам выполнив задание и выйдя из здания «Суван», оба, не сговариваясь, зашли в уличную палатку в самом конце переулка. И ещё до того, как подали закуску, каждый опустошил по бутылке соджу. На душе было муторно, и потому пилось легко, но горчило во рту — горчило и спиртное.

— Как там твоя дорама?

— Так себе. А в галерее ничего нового?

— Что там может быть нового. Всё как всегда.

Обменявшись новостями, которые оба и так прекрасно знали, они долго молча наполняли друг другу опустевшие рюмки. Долго вспоминать это место не хотелось, но образ никак не уходил из головы. Пили они куда быстрее обычного, но сегодня даже хмель брал их не сразу.

— И всё-таки… хорошо бы к нему хоть немного снизошли.

— Это точно.

Высказанное вслух почти бессмысленное пожелание никакого утешения не приносило, но оба искренне надеялись, что к ребёнку проявят хоть каплю снисхождения. Как взрослым, которые не сумели толком вырастить ребёнка, им казалось, что хотя бы этого они ему должны.

— Сегодня около одиннадцати утра по местному времени в небольшом островном государстве Нонсум в южной части Тихого океана произошло сильное землетрясение магнитудой 7,4. Эпицентр землетрясения пришёлся на прибрежную деревню Ларехан, где проходил большой праздник, и, как назло, как раз в это время шёл заплыв — одна из программ праздника, — так что около восьмисот его участников, не успев даже вскрикнуть, были смыты волной.

Ещё тяжелее положение в самой деревне. В маленькую деревушку Ларехан, где обычно живёт чуть больше семи тысяч человек, со вчерашнего дня из-за праздника съехалось больше сорока тысяч человек, и сразу после землетрясения сошёл оползень, накрывший половину из них, — большинство погребённых под землёй погибли. Но и те, кому чудом удалось спастись от оползня, уцелели не все. Из-за рухнувших зданий и разверзшейся земли число раненых продолжает расти, и многие из них в тяжёлом состоянии…

Когда новость о катастрофе на другом конце света пришла экстренным сообщением, в Чжунчхоне объявили тревогу. Дело было не только в числе погибших: души тех, кто погиб от несчастного случая, обычно прибывают в Чжунчхон совершенно неподготовленными, в отличие от умерших своей смертью, и потому часто поднимают переполох. Поэтому немедленно всё подготовили, вызвав часть сотрудников, находившихся не на смене, но прошло полдня, а умерших из Нонсума прибыло меньше пятидесяти. Меньше двух десятых процента от всех погибших.

— Узнай, есть ли среди прибывших умерших проводники.

Предчувствие Га Он оправдалось. Все четверо проводников Нонсума погибли на месте, и теперь на острове не осталось ни одного провожатого. Среди всех погибших лишь несколько человек с ясным духовным зрением, включая четверых проводников, смогли сами найти дверь в Чжунчхон и перейти, а остальные сейчас метались, не зная, куда идти. Настал момент, когда Чжунчхону требовалось вмешаться.

— Начальник Квон, готовь чартер. Как можно скорее. И узнай, сколько проводников могут освободиться на несколько дней.

Четыре часа спустя на борт только что заправленного чартера поднялись владычица Чжунчхона, один секретарь и четырнадцать проводников, примчавшихся в спешке. Такое задание выпало им впервые, так что все немного нервничали.

— А язык-то поймём?

— Там, вообще-то, говорят по-английски. К тому же правила «Зенита» изначально положено знать на разных языках. На первых порах хватит и того, чтобы объявить правила.

— А, я их выучил при поступлении, а применять было негде, всё и забыл.

— Тогда учи прямо сейчас. Времени полно. Лететь до Ларехана ещё минимум пятнадцать часов. В Новой Зеландии пересаживаемся на легкомоторный самолёт, а от аэропорта Нонсума до Ларехана, говорят, ещё три часа на машине.

Вполуха слушая разговоры коллег-проводников и следя только за Га Он, Чжи Вон, когда с момента взлёта прошло больше получаса, не выдержал и поднялся. От недавней задумчивой грусти не осталось и следа: Га Он, в чьём взгляде теперь была лишь холодная трезвость владычицы Чжунчхона, даже не думая поесть, усердно изучала карту Нонсума. Сосредоточилась она так, что, казалось, вот-вот прожжёт в карте дыру.

— Глава.

— М? А, директор Ча. Ты тоже летишь?

Только сейчас заметила. Мы же все вместе здоровались прямо перед посадкой. Собственная незаметность в очередной раз вызвала у него досаду, но Чжи Вон старательно изобразил невозмутимость. По правде говоря, если на всё это каждый раз обижаться, возле Га Он просто не удержишься.

— Да. Мне показалось, что хотя бы один старший проводник должен лететь, а Хэ Су на сборах, у маэстро Со жёсткие сроки по дораме.

— Хорошо. Когда ты рядом, мне спокойнее.

— Вы смотрите карту? Остров совсем маленький — как думаете, умершие ещё все на Нонсуме?

— Угу. Сразу после смерти умершие в большинстве своём остаются там, где жили. Когда осознают, что больше никак не ограничены пространством, могут и море пересечь, но пока ещё страх не прошёл… Конечно, кто-то из смельчаков, может, уже и покинул родные места. Тут ничего не поделаешь.

Даже разговаривая с Чжи Воном, Га Он не отрывала глаз от карты. Чжи Вону всё это очень не нравилось, и, чтобы не цокнуть языком, он тихо поджал губы. Ему не нравилось и то, что Га Он, которая явно села в самолёт без ужина, всё смотрит на карту, и то, что здесь не было не то что отдельной спальни — даже перегородки, чтобы отгородить место.

При таком раскладе она точно толком не выспится, а если даже ненадолго задремлет, все, кто будет проходить мимо, станут глазеть на её спящее лицо. Уж лучше было лететь обычным пассажирским рейсом. Хотя, конечно, так перевезти разом столько людей было бы трудновато.